Во-первых, религиозные учения делятся на две совершенно разных категории: социальные законы и духовные принципы. Социальные законы охватывают вопросы брака и развода, обычаи питания, обряды богослужения, проблемы банковского кредитования, обращения с преступниками, правительственной политики и тысячи других практических проблем. Эти законы могут меняться в каждом новом Законоцарствии. Например, ограничения в питании и уголовный кодекс Моисея были прекрасно приспособлены к кочевой жизни сынов Израиля, однако уже не подходили к жизни этого народа во времена Иисуса, поэтому в христианстве они были изменены.

Однако базовые духовные принципы — совсем другое дело. Хотя различные конфессии используют различную терминологию, чтобы выразить их, эти принципы одинаковы в каждом религиозном Законоцарствии, ибо опираются на истины, которые во все времена остаются вечными и неизменными. Золотое правило, например, занимает центральное место в Святых Писаниях всех религий. То же самое можно сказать насчёт призывов к любви, доброте, справедливости, милосердию, терпению, вежливости, чистоте, честности, самодисциплине и так далее. Такие качества вытекают из внутреннего, непреходящего смысла религиозной нравственности, они не зависят от внешнего, временного аспекта социального устройства. Эти бесчисленные добродетели, конечно же, одинаковы, что в учении Бахауллы, что в учениях Авраама, Христа или Будды.

Во-вторых, сам Бахаулла заявляет, что Богоявление Сам, в первую очередь, применяет на практике Собственное учение: «...Посему, если найдёшь что-либо в Его деяниях, то это же обнаружишь и в Его речениях, а то, что прочтёшь в Его речениях, распознаешь и в Его делах».[293] Для Богоявления (или кого-либо ещё) вести себя таким образом отнюдь не малое достижение, особенно если стандарты, которые Он прививает, необыкновенно высоки и сложны. История полна примеров мудрых людей и философов, которые проповедовали одно, а действовали совсем иначе. Ни один человек, чьи поступки и слова находятся в явном противоречии, не может серьёзно претендовать на статус Богоявления, как понимают это бахаи.

Эти соображения позволяют наметить два пути, по которым мы можем следовать при изучении личностей Бахауллы, Баба и Абдул-Баха. Вопервых, оставляя на данный момент в стороне вопрос о том, согласны ли мы с пропагандируемыми Ими социальными принципами, мы можем спросить, насколько полно Они Сами воплощали те вечные духовные качества, которые во всех религиях считаются основой. Во-вторых, мы можем спросить, насколько их поведение согласовывалось с Их Собственными учениями,— памятуя о том, насколько редко люди действуют столь же благородно, сколь благородны их слова. Эти два вопроса, конечно, в значительной мере перекрываются; что касается практических целей, то очень часто это «те же яйца, только в профиль».* Изучая жизнь Бахауллы с этой точки зрения, мы ясно видим, что глубокая преданность, которую Он вызывал в людях, была связана не только с силой Его личности или возвышенностью Его учения. В неменьшей степени она рождалась из Его образцовой личной жизни и безупречного поведения. Красной нитью сквозь все разнообразные события Его жизни проходило то, что Он был вынужден выбирать, почти ежедневно, между собственным благополучием и благополучием окружающих. В каждом случае Он неизменно приносил Себя в жертву ради блага всего человечества.

На эту тему имеются десятки случаев и историй; в рамках данной книги мы можем лишь чуть-чуть коснуться некоторых особо ярких моментов. Известно, что незадолго до Возглашения Баба Бахаулла отклонил выгодную государственную должность, которую ранее занимал его покойный отец, мδрзβ Бузург. Вместо этого Он полностью посвятил своё немалое состояние благотворительной и гуманитарной деятельности. Вместе со Своей женой, Наввβб, разделявшей Его жизненные приоритеты, они стали известны среди народа как «Отец бедных» и «Мать утешения». Государственные лица и духовенство (на тот момент ещё не столкнувшиеся с проблемой принятия или отвержения Его как Обетованного) также весьма почитали Его, но предупреждали Его, что если Он будет продолжать в том же духе, Его щедрость по отношению к бедным скоро доведёт Его до сумы. Эта проблема, конечно, совершенно утратила смысл, когда Бахаулла публично поддержал Дело Баба, ибо столь смелый и открытый вызов обществу был равносилен самоубийству. Его репутация, однако, защищала Его до тех пор, пока, уже после мученической смерти Баба, общегосударственная кампания преследо- * Эта шутка идёт от известной статьи британских учёных о куриных яйцах, иллюстрированной двумя, на первый взгляд, идентичными фотографиями: «Куриное яйцо, вид сверху» и «Куриное яйцо, вид сбоку». вания бабидов не вылилась в массовую резню. Даже и тогда Он мог бы выбрать личную безопасность, поскольку истерия антибабидского террора разразилась в то самое время, когда Он находился вдали от дома, в гостях у брата премьер-министра. Друзья, жившие в сельской местности, предложили спрятать Его до тех пор, пока буря не утихнет. Отвергнув их предложение, Бахаулла направился в столицу, чтобы противостоять врагам Веры лицом к лицу, и, встретив на полпути войсковой отряд, посланный арестовать Его, добровольно сдался им. Он был препровождён, «пешком и в кандалах, с непокрытой головой и босиком»[294] под безжалостным августовским солнцем, от холмистой деревенской местности к северу от Тегерана прямиком в главную подземную тюрьму столицы. По пути толпа забросала Его камнями и грязью. В какой-то момент некая старуха, желая присоединиться к наказанию мерзкого еретика (так власти теперь изображали Его), бежала рядом, умоляя солдат приостановиться и дать ей возможность бросить камень. Бахаулла ярко продемонстрировал Свой характер, сказав солдатам: «Не расстраивайте эту женщину. Не запрещайте ей то, что она полагает достойным деянием пред очами Божиими».[295] Затем Он терпеливо вытерпел ещё одну травму, лишь бы порадовать её слепое и ожесточённое сердце.

Хотя Бахаулла был, как мы видим, человеком крайне снисходительным к чужим недостаткам, Его терпение и сострадание коренились не в слабости, а в глубокой внутренней силе. Мы должны помнить о том, как «всеблагой Иисус, кроткий и мягкий», ударами кнута очистил храм от менял, которые, по Его словам, превратили дом Его Отца в вертеп разбойников. Бахаулла бросался на защиту Веры словно лев, сокрушая Своих врагов в публичных дебатах и блестяще демонстрируя всем их лицемерие. Хотя Он терпел гонения, когда это нужно было для исполнения Его миссии, Он никогда не провоцировал их: наоборот, на протяжении всей Своей жизни Он решительно протестовал против кампании террора, развязанной властями против Него Самого и Его последователей. Так, в одном случае Бахаулла сознательно пошёл на риск пыток и смерти, сурово обличая турецкого султана за жестокость по отношению к женщинам и детям бахаи.

Когда Бахаулла попал в тегеранскую темницу,— невыразимо зловонную «Чёрную яму»,— Ему было 35 лет, и Он был в расцвете сил. Он вышел оттуда спустя четыре месяца измождённой тенью Самого Себя, со шрамами, которые остались с Ним на всю жизнь. Он был вынужден, вместе с другими бабидами, носить настолько тяжёлые цепи, что они прорезали кожу на ключицах до костей; однажды Его пищу отравили враги; Он дышал воздухом, насыщенным вонью человеческих испражнений и гнойных ран; цепи были сделаны так, что Он должен был оставаться сидя в согбенном положении, делавшем сон практически невозможным. Каждый день одного из бабидов уводили из тюрьмы на казнь, а остальным напоминали, что скоро придёт и их черёд. Бахаулла и его товарищи по заключению подпитывали своё мужество, распевая хвалебные песни и прославляя Бога настолько громко, что эти песни можно было услышать даже во дворце шаха, на некотором расстоянии от тюрьмы.

В этом подземелье, в 1852 году, к Бахаулле и пришло убеждение, что Он и только Он есть тот Обетованный, скорое появление Которого провозгласил Баб. «Однажды ночью во сне,— писал Он много лет спустя,— послышались со всех сторон сии возвышенные слова: "Воистину, Мы даруем Тебе победу силою Твоей и Твоего Пера. Не печалься о том, что постигло Тебя, и не страшись, ибо Ты в безопасности. Вскоре соберёт Бог сокровища Земли — людей, кои помогут Тебе, черпая от силы Твоей и Твоего Имени, коим воскресил Бог сердца тех, что признали Его».[296] Бахаулла ждал до 1863 года, прежде чем объявить о Своих притязаниях на статус Искупителя, предсказанного Бабом. Тем не менее, Он часто ссылался на него, едва завуалированными намёками, в одах, эссе и письмах, которые устремились из-под Его пера сразу после Его освобождения из тюрьмы. Прибыв в Багдад, в Своё первое изгнание, Он решительно взялся за восстановление разрушенной общины баби; Наставлением и личным примером Ему удалось превратить бабидов в «сокровища земные»,— которые, как и было обещано Ему в видении, принесли победу Делу Божиему.

На протяжении всех последующих долгих лет изгнания, преследований и тюремного заключения Бахаулла всегда встречал опасности и трудности с нечеловеческой силой духа. Куда бы ни забрасывала Его судьба, Он везде начинал пользоваться репутацией великого гуманиста, человека, способного глубоко сострадать окружающим, правдивого и честного. Даже те, кто отказывался признать Его учение, часто выражали восхищение Его личным поведением; довольно часто в их описаниях появляются слова «святой» и «подобный Христу». Мы процитируем ниже предостережение, сделанное Им в адрес одного из Своих сыновей, где чётко изложены стандарты поведения, живым воплощением которых Он был:

Будь щедр в достатке и благодарен в невзгодах. Будь достоин доверия ближнего своего и взирай на него добрым и открытым взглядом. Будь сокровищем для бедного, увещевателем для богатого, ответом на призыв нуждающегося, хранителем святости своего ручательства. Будь беспристрастен в суждении и осмотрителен в речи. Ни к кому не будь несправедлив, но являй совершенную кротость ко всякому человеку. Будь светочем для бредущих во тьме, радостью для скорбящих, родником для томимых жаждой, приютом для бедствующих, другом и заступником жертв угнетения. Пусть чистота и праведность отличают все деяния твои. Будь домом для странника, бальзамом для страждущего, надёжной крепостью для беженца. Будь очами для слепого и путеводным светом для заблудшего. Будь украшением для лика истины, венцом для чела верности, столпом в храме праведности, дыханием жизни для тела человечества, знаменем воинств справедливости, светилом на небосклоне добродетели, влагой для почвы сердца человеческого, ковчегом в океане знания, солнцем на небесах щедрости, самоцветом в диадеме мудрости, ярким светилом на небесной тверди твоего поколения, плодом на древе смирения.[297] Безупречная согласованность между словами и действиями Бахауллы была заметна во всём. Например, Он увещевал Своих последователей соблюдать законы и указы должным образом учреждённых правительств (за исключением некоторых чрезвычайно важных аспектов свободы совести — например, бахаи не может отречься от веры, даже чтобы спасти свою жизнь).* Бахаулла утверждал этот принцип и в Собственной жизни, даже ценой огромного риска.

Один такой случай имел место в Адрианополе, накануне Его заточения в крепости Акка, когда несколько иностранных дипломатов уговаривали Его бежать и предлагали Ему убежище в собственных странах. Отвергнув их совет, Он подчинился императорскому указу, отлично зная при этом, что * Секретарь Шоги Эффенди в письме, написанном от его имени, формулирует позицию бахаи следующим образом:

Мы должны подчиняться во всех случаях, за исключением тех, когда речь идёт о духовных принципах,— например, когда нас заставляют отринуть нашу веру. За эти духовные принципы мы должны быть готовы умереть.

(Опубликовано в журнале «Бахаи Ньюс», № 241, март 1951 г., стр 14; цит. в сборнике «Светочи руководства», № 1453.)

Акка во многих отношениях хуже, чем пресловутая тегеранская «Чёрная яма».

Через много лет после этого, когда губернатор Акки (к тому времени уже передавший своего сына в семью Бахауллы для образования и нравственного руководства) просил Его оставить тюрьму, обещая принять на себя полную ответственность за это, Бахаулла упорно отказывался, считая, что такое действие будет противоречить указу султана. Хотя Бахаулла всем сердцем любил красоту сельской местности, а внутри тюремных стен не росло ни единой травинки, Он добровольно оставался в плену в течение многих лет после того, как первоначальный приговор стал никому не нужным клочком бумаги. Он согласился, наконец, оставить тюрьму только на закате Своей жизни, когда стало очевидно, что ни султан (кстати, уже сменившийся, к тому времени), ни кто-либо другой среди властный структур не возражает против Его освобождения.

Бахаулла провёл последние годы жизни в загородном особняке Бахджи в Акке, в окружении живописной природы, которую Он так любил. К этому времени Вера бахаи значительно выросла численно, и община верующих готова была предоставить в Его распоряжение значительные средства. Тем не менее, Он продолжал вести крайне аскетичный образ жизни, почти не расходуя денег на личные нужды и вкладывая поступающие пожертвования в развитие Веры и помощь бедным в Акке. Бахаулла и Его семья проявляли такую щедрость, что сами нередко вынуждены были обходиться без вещей, которые в других домах считались бы совершенно необходимыми. Таким образом, Бахаулла завершил Свою жизнь с той же заботой о нуждающихся, что отмечала Его молодые годы.

Как уже упоминалось ранее, многие мусульманские и христианские священнослужители изображали Бахауллу эгоистичным шарлатаном. Было бы крайне несправедливо, однако, утверждать, что всё духовенство, без исключения, выказывало враждебность по отношению к Вере бахаи и её Основателю. Отбрасывая богословские различия в сторону, многие воздавали должное чистоте и героизму жизни Бахауллы. Одним из таких священников был преподобный Т. К. Чейни (T.K. Cheyne, уже упоминавшийся выше), который тщательно исследовал жизнь Бахауллы и затем изложил свои выводы в книге «Примирение рас и религий»:

Относительно недавно жил на свете человек столь безупречно совершенный, что многие полагают допустимым и даже неизбежным мистически связать его с незримой Божественной Сущ- ностью... Если и был в последнее время какой-то пророк, то в поисках него мы должны обратиться к Бахаулле. Финальный арбитр в данном случае — личные качества. Бахаулла был человеком высшей категории — категории пророков.[298] Богослов-небахаи Альфред У. Мартин (Alfred W. Martin) отлично суммировал все эти мнения в своей книге «Сравнительное религиоведение и религия будущего». Он пишет, что с момента своего создания Вера бахаи:

...Была связана с Бахауллой, который согласился ради Своей веры на длительное изгнание, лишение свободы, телесные страдания и душевные муки,— будучи при этом человеком весьма выдающимся, как мы видим из Его трудов, всегда стремящимся к высочайшему нравственному идеалу и глубокой духовности, одарённым той же способностью, которая так бросается в глаза в характере Иисуса,— способностью смотреть на людей с идеальной точки зрения, то есть видеть в них всё только лучшее и заставлять даже самые низменные натуры подняться в собственных глазах, увидев в себе возможности, на которые Он им указал, но которых они ранее совершенно не осознавали. Это был пророк, наибольший вклад которого был не в том, что Он провозгласил некую доктрину, а в том, что Он вдохнул в мир, примером Собственной жизни, духовную силу, которая оживила души и подтолкнула их к новым духовным подвигам.[299] Что мы можем сказать в этом отношении касательно Баба и Абдул- Баха? Формат данной книги исключает любую попытку представить здесь даже поверхностный очерк Их жизни. Читатель может почерпнуть факты об Их биографиях во множестве великолепно написанных книг. Я могу, однако, процитировать здесь мнение уважаемых наблюдателей, которые были знакомы с этими фактами, и которых трудно обвинить в пристрастном их освещении, тем более что сами эти авторы не были бахаи.

Баб Что касается нравственного облика Баба, то независимые историки демонстрируют здесь единодушное согласие. «Разве можно остаться равнодушным перед кротким духом [Баба]? — спрашивает Э. Г. Браун.— Перед его жизнь, наполненной скорбями и преследованиями; перед безупречностью его поведения и его молодостью; перед его мужеством и безропот- ным терпением в несчастьях... Но более всего пробуждает наши симпатии к молодому Пророку из Шираза его трагическая смерть. Неотразимое очарование, благодаря которому он пробуждал такую преданность при жизни, не увяло и после его смерти...»[300] Сэр Фрэнсис Янгхазбенд, в своей книге «Проблеск» (Francis Younghusband, The Gleam), пишет:

История Баба... — это рассказ о непревзойдённом духовном героизме... Страстная искренность Баба не может вызывать никаких сомнений, ибо он отдал за свою веру жизнь. Значит, что-то такое есть в его послании, что привлекает людей и удовлетворяет потребности их душ, ибо тысячи уже отдали свои жизни за его дело и миллионы теперь стали его последователями. Если молодой человек мог, всего за шесть лет служения, благодаря искренности своей цели и привлекательности своей личности, так вдохновить богатых и бедных, культурных и неграмотных... его жизнь должна быть одним из тех событий, случившихся в последние сто лет, которые действительно достойны изучения.[301] А. Л. М. Николя, известный французский историк, который тщательно исследовал эпизод Баба, пишет:

Это один из великолепнейших образчиков мужества, которые человечеству посчастливилось увидеть... Он пожертвовал собой ради человечества, во имя блага людей отдал он и тело своё, и душу, ради них претерпел он лишения, пытки, оскорбления и мученическую смерть. Он наложил, собственной кровью, печать на завет всеобщего братства. Подобно Иисусу он заплатил жизнью за провозглашение царства согласия, справедливости и братской любви. Более, чем кто-либо другой, он знал, какие страшные опасности он обрушивает на себя... но никакие эти соображения не могли ослабить его решимость. Страх не был властен над его душой, и он, в совершенном спокойствии, никогда не оглядываясь назад, в полном расцвете своих сил, вошёл в эту адскую печь.[302] Абдул‐Баха Абдул-Баха, более доступный для западных наблюдателей, чем Баб или Бахаулла, удостоился множества подобных свидетельств. Вместо того, чтобы цитировать несколько коротких впечатлений, я решил перепечатать один умеренно длинный отрывок, принадлежащий перу Майрона Х. Фелпса, видного нью-йоркского адвоката, который не был бахаи, но посетил Акку в декабре 1902 г. Фелпс записал свои впечатления и наблюдения в книге об Абдул-Баха, названной «Аббас Эффенди: его жизнь и учение». Один отрывок описывает типичное собрание палестинской бедноты — «толпы людей в лохмотьях». Фелпс продолжает:

Это примечательное собрание. Многие из этих людей слепы; ещё большее число — бледные, истощённые или в преклонном возрасте... Большинство женщин закутано с головой, но мы видим достаточно, чтобы догадаться: если завесы будут сняты, откроется ещё больше боли и страданий. Некоторые из них держат на руках младенцев со сморщенными и жёлтыми личиками. Здесь собралось около сотни взрослых и множество детей. Здесь выходцы из всех рас, встречающихся на этих улицах,— сирийцы, арабы, эфиопы и многие другие.

Они прислонились к стенам или сидят на земле и, повидимому, чего-то ждут; чего же? Давайте подождём вместе с ними.

Проходит не так уж много времени. Дверь открывается, и выходит человек. Он среднего роста, крепкого телосложения. Он носит светлые одежды. На голове у него коричневая феска, обёрнутая вокруг белой тканью. Ему, пожалуй, около шестидесяти лет. Его длинные седые волосы лежат у него на плечах. Лоб широкий, чистый и высокий, нос с лёгкой горбинкой, усы и борода почти белого цвета, последняя густая, но не чрезмерно. Глаза серо-голубые, большие, одновременно мягкие и проницательные. Манера поведения простая, но в его движениях есть элегантность, достоинство и даже величие. Проходя через толпу, он произносит слова приветствия. Мы не понимаем, что он говорит, но видим доброту и сострадание на его лице. Он останавливается на углу улицы и жестами созывает к себе людей. Они бросаются к нему с несколько чрезмерной настойчивостью. Он мягко толкает их назад и велит им подходить по одному. Приближаясь, они в ожидании протягивают к нему руки. В каждую открытую ладонь он вкладывает несколько мелких монет.* Все эти люди знакомы ему. Он гладит их по лицу, по плечам, по голове. Некоторых он останавливает и задаёт вопросы. Пожилого негра, который еле ковыляет к нему, он встречает каким-то любезным вопросом; широкое лицо старика расплывается в солнечной улыбке, его белые зубы блестят на фоне эбонитовой кожи, и он что-то отвечает. Он останавливает женщину с младенцем и нежно гладит ребёнка. Проходя мимо, некоторые целуют ему руку. Каждому он говорит: «Мархаба, мархаба» — «Молодец, молодец!»

Так, постепенно, все они проходят мимо. Дети толпятся вокруг него с протянутыми руками, но им он ничего не даёт. Тем не менее, в конце концов, когда он поворачивается, чтобы уйти, он бросает горсть медяков через плечо, и они все бросаются собирать раскатившиеся монеты.

В течение всего этого времени наш друг бедных не остаётся без присмотра. Несколько мужчин, одетых в красные фески, с серьёзными и любезными выражениями на лицах, вышли следом за ним из дома, стояли рядом с ним и помогали регулировать толпу, а теперь, с благоговением и на почтительном расстоянии, уходят вместе с ним прочь. Когда они обращаются к нему, они называют его «Хозяином».

Эту сцену вы можете увидеть на улицах Акки почти в любой день года. Бывают и иные сцены, происходящие только в начале зимнего сезона. В холодную погоду, которая неумолимо приближается, бедные будут страдать, ибо, как и во всех прочих городах, они одеты скудно. При наступлении этого сезона, если вас известили о месте и времени, вы можете увидеть, что бедняки Акки собрались в одном из магазинов, торгующих одеждой, получая из рук Хозяина пальто. Многим, особенно наиболее немощным или калекам, он сам помогает одеться, поправляя одежду своими руками, и одобрительно гладит её, как бы говоря: «Ну вот! Теперь у тебя всё будет хорошо». В Акке пятьсот или шестьсот бедных, и каждому из них он ежегодно даёт тёплую одежду.

* Описывая подобный случай, Коринн Тру (Corinne True) указывает, что «благотворительность Абдул-Баха распространялась только на по-настоящему нуждающихся: …время от времени мы видели, что Он отсылал кого-нибудь с пустыми руками, делая ему выговор за его лень». (Приводится в книге: Хоннолд. «Истории из жизни Абдул-Баха» (Vignettes from the Life of 'Abdu'l-Baha), № 53, стр. 80.)

В праздничные дни он посещает бедных у них дома. Он беседует с ними, расспрашивает их о здоровье и комфорте, упоминает по имени тех, кто отсутствует, и оставляет для всех подарки.

И конечно, он помнит не только о нищих. Тем респектабельным беднякам, которые не могут просить, но должны страдать в безмолвии,— тем, чей каждодневный труд не способен поддержать их семьи,— он посылает хлеб тайно. Его левая рука не знает, что делает правая.

Все его знают и любят,— богатые и бедные, молодые и старые,— кажется, что даже младенец на руках у матери с восторгом приветствует его. Если он прослышит о том, что где-то в городе есть больной, будь то [мусульманин] или христианин, или человек любого другого вероисповедания, это не имеет значения,— он каждый день будет сидеть у их постели, или пошлёт вместо себя верного человека. Если требуется врач, а пациент беден, он приведёт или пришлёт требуемого специалиста, а также необходимые лекарства. Если он обнаруживает протекающую крышу или разбитое окно, угрожающее здоровью, то вызывает рабочего и самолично следит за тем, чтобы ремонт был выполнен как следует. Если кто-то в беде — если чей-то сын или брат попал в тюрьму, или находится под угрозой судебного преследования, или попал в иное затруднительное положение, слишком тяжёлое для него,— он тотчас же обращается за советом или помощью к Хозяину. На самом деле, за советом все приходят к нему, и богатые, и бедные. Он словно добрый отец для всех...

На протяжении более чем тридцати четырёх лет этот человек был пленником в Акке. Но его тюремщики стали ему друзьями. Губернатор города и командующий армейским корпусом уважают и чтут его, как будто он их брат. Ничьё мнение или рекомендации не имеют в их глазах большего веса. Его любит весь город, и аристократы, и люди низкого звания. И как могло бы быть иначе? Ибо для этого человека непреложный закон, как это было для Иисуса из Назарета, отвечать добром всем, кто ранит его. Разве слышали мы ещё о ком-то в тех землях, где славят имя Христа, кто бы жил по этой заповеди?

Послушайте, как он относится к своим врагам. Довольно привести здесь лишь один из случаев из всех тех, о которых я слышал.

Когда Хозяин приехал в Акку, жил там один человек из Афганистана, суровый и жёсткий [мусульманин]. Для него Хозяин был еретиком. Он был настроен к Хозяину весьма враждебно, лелеял в себе это чувство и настраивал против него всех вокруг. Когда ему предоставлялась возможность осудить его публично,— например, в мечети,— он делал это в самых суровых выражениях.

«Этот человек,— обращался он ко всей аудитории,— самозванец. Зачем вы разговариваете с ним? Почему вы имеете с ним какие-то дела?» И когда он проходил мимо Хозяина на улице, то старательно закрывался подолом одежды, чтобы его взор не был осквернён.

Так поступал афганец. Хозяин, однако, поступал иначе. Афганец был беден и жил в мечети; он часто нуждался в пище и одежде. Хозяин посылал ему и то, и другое. Тот принимал эти дары, однако не выражал за это никакой благодарности. Однажды он заболел. Хозяин отвёл его к врачу, накормил его и дал лекарства и деньги. Всё это он тоже принял; но, протягивая одну руку врачу, чтобы тот мог пощупать у него пульс, другой он держал плащ перед своим лицом, чтобы случайно не взглянуть на Хозяина. Двадцать четыре года Хозяин неуклонно являл свою доброту, тогда как афганец упорствовал в своей враждебности. Наконец, в один прекрасный день афганец пришёл к двери Хозяина и упал, каясь и плача, к его ногам.

«Прости меня, господин! — вскричал он,— двадцать четыре года я делал тебе зло, и двадцать четыре года ты являл свою доброту ко мне. Теперь я понял, насколько я был не прав!»

Хозяин велел ему подняться, и они стали друзьями. Хозяин настолько же прост, насколько велика его душа. Он ничего не просит для себя лично — ни комфорта, ни почестей, ни покоя. Ему хватает трёх или четырёх часов сна; всё остальное время и все свои силы он отдаёт ради помощи тем, кто страдает,— духовно или телесно. «Я,— говорит он,— слуга Божий».

Таков Аббас Эффенди, Хозяин Акки.[303] Мы должны помнить, что помимо неустанных благотворительных трудов Абдул-Баха посвящал много часов каждый день написанию писем, проведению собраний, ведению переговоров, руководству делами Веры по всему миру, строительству — часто своими руками — Гробницы Баба, а также разработке подробных планов расширения Веры бахаи, заглядывающих в XXI век и даже ещё дальше. Когда началась Первая мировая война, Он запустил несколько медицинских и сельскохозяйственных проектов по оказанию помощи населению в Палестине, что позволило предотвратить массовый голод. Это служение было отмечено званием, которое Он никогда впоследствии не использовал: «Сэр Абдул-Баха, рыцарь Британской империи». Когда война подходила к концу, Хайфа оставалась в руках турок, которые поклялись распять Абдул-Баха и всю Его семью на горе Кармель. Когда британские войска генерала Алленби ворвались в этот регион, тот первым делом пошёл за советом к Абдул-Баха, а затем телеграфировал своему удивлённому начальству в Лондоне: «Сегодня захватил Палестину. Сообщите миру, что Абдул-Баха в безопасности».[304] Абдул-Баха был человеком, Который мог — и часто делал это в буквальном смысле,— отдать человеку последнюю рубашку. Много раз люди видели, как Он отводит в сторону какого-то нуждающегося прохожего или беспризорника, а затем отдаёт изумлённому человеку некоторые детали Своей одежды: халат, плащ, пальто, иногда даже брюки. Когда Он умирал в 1921 году, его дочь хотела сменить Ему ночную рубашку, и обнаружила, что Он одет в единственную, которая у Него есть,— все остальные Он уже раздал бедным. На Его похороны собрались, в едином и искреннем порыве, все религиозные, этнические и культурные сообщества Хайфы, и это событие почти наверняка было крупнейшим публичным шествием за всю историю города.

Рассказывать о ком-то, цитируя самые яркие моменты его жизни и личные впечатления окружающих о нём,— в лучшем случае сомнительный метод. Мы рискуем в этом случае дать однобокую картину и только запутать читателя. Изложенные мной истории предназначены, в первую очередь, для того, чтобы подогреть ваше любопытство и побудить вас провести независимые исследования. Любой интересующийся человек легко сможет найти множество хорошо документированных биографических материалов о жизни Центральных фигур Веры бахаи.

Один всемирно известный эксперт по нравственному развитию как-то раз сказал: «По плодам их узнаете их. Собирают ли с терновника виноград, или с репейника смоквы?»[305] Моя убеждённость в том, что Баб, Бахаулла и Абдул-Баха вели жизнь исключительно возвышенную и были почти что уникальными воплощениями добра и благородства, вряд ли сама по себе приведёт меня к выводу, что Они были каналами Божественного руководства. Однако без такой убеждённости я наверняка остался бы равнодушным к любым чисто логическим умозаключениям или свидетельствам,— пророчествам, научным открытиям, врождённому знанию, завораживающему личному магнетизму и тому подобным вещам. Тот, чьё сердце тронуто красотой Их жизней, и кто не только понимает, но и чувствует кристальнопрозрачную гармонию Их слов и действий,— только такой человек, я готов держать пари, будет склонен принимать всерьёз любые другие доказательства Их вдохновлённости свыше. И при этом неважно, насколько убедительны или сенсационны эти доказательства окажутся.

Божественное Слово В этой главе мы размышляли об утверждении Бахауллы, что Богоявление есть доказательство Сам по Себе. Мы изучили два потенциально полезных способа понять это заявление: во-первых, что Богоявление должен однозначно производить сильное впечатление на тех, кто сталкивается с Ним, и, во-вторых, что Он должен отличаться безупречным характером и железно следовать Собственным правилам. Бахаулла превосходно соответствует как первому пункту, так и второму.

В своих Писаниях, однако, Бахаулла расширяет эту идею. Он утверждает, что как Богоявление есть, Сам по Себе, доказательство для тех, кто знает Его, так и Его богоявленное слово есть доказательство для тех, кто читает Писания и размышляет над ними. Эта интригующая концепция требует пристального внимания. Из всех доказательств, предложенных Бахауллой, именно к Его письменному наследию у нас имеется самый непосредственный доступ. Только его мы можем увидеть непосредственно, собственными глазами, без необходимости полагаться на данные, собранные историками, биографами, учёными, литературоведами и другими подобными личностями. Что же, в таком случае, Он имеет в виду, когда говорит нам, что Слово Божие — доказательство само по себе?

Мне кажется, Он хотел сказать следующее: слова, которые нисходят на Посланника Божиего благодаря откровению свыше, отличаются от человеческих произведений определёнными характеристиками — характеристиками, которые мы, как человеческие существа, можем различить, но никогда не сможем воспроизвести, и никакое наше подражание им не будет достоверным. Доказательство Божественного Слова — в нашей беспомощности создать что-либо подобное.

«Никакой ветер не может сравниться с ветрами Божественного Откровения, тогда как Слово, изречённое Богом, блистает и светит, как Солнце среди книг человеческих. Благо тому, кто обнаружил и признал его...».[306] Он, Царь небесный, провозгласил, что стихи Книги Его неоспоримо превосходят всякое прочее подтверждение Его истины. Ибо в сравнении с иными доказательствами и знаками Богооткровенные стихи сияют, как солнце, а все прочие суть не более, чем звёзды. Для народов мира они являют непреходящее свидетельство, неопровержимое доказательство, сияющий свет совершенного Царя. Их превосходство неоспоримо, их достоинство непревзойдённо. Они суть сокровищница Божественных жемчугов и хранилище Божественных тайн... Ими движима река Божественного знания и зажжён огонь Его предвечной и совершенной мудрости.[307] Каковы же эти свойства богоявленного Слова, которые не может повторить ни один автор-человек? Бахаулла определяет две характеристики, которые переводят Слово Божие в совершенно отдельную категорию и отделяют их от слов обычных людей:

1) его созидательная сила, способность стимулировать духовный рост,— сила, отличающаяся от всего прочего во Вселенной как количественно, так и качественно; 2) его безгранично глубокий смысл.

Созидательная сила Слово Божие, как объясняет Бахаулла, это внешняя форма внутренней реальности — та самая таинственная духовная энергия, что высвобождается в мире, когда Бог говорит через Своё Проявление. Эта небесная сила, направляемая через Богоявление и выражаемая через Его слова, столь же совершенно отражает все атрибуты Бога — знание, любовь, справедливость, господство и бесконечность — как и собственная Личность Богоявления.

Мы уже говорили о концепции Бахауллы касательно косвенного влияния Откровения — духовной энергии, наполняющей весь мир, когда Бог открывает Себя людям. Нас, однако, интересует здесь не этот косвенный эффект. Нам интересна скорее та созидательная сила, с помощью которой, как говорит Бахаулла, Слово Божие непосредственно действует на тех, кто обращается к нему и открывает себя его влиянию:

Пой, о слуга Мой, от Бога стихи, полученные тобой, как поют их те, кто близок к Нему, дабы сладость напевов твоих возожгла твою душу и привлекла сердца всех людей. Кто б ни читал в тиши своих стен Богоявленные стихи, ангелы-вестники Вседержителя разнесут повсюду ароматы слов, речённых устами его, и заставят сердце всякого праведника трепетать. Пусть вначале не будет заметно ему воздействия сих слов, но по данной ему благодати отзовутся они в своё время в душе его. Сим раскрываются тайны Божиего Откровения по Воле Того, Кто есть Исток силы и мудрости.[308] Такие притязания, конечно же, звучат не только в Откровении Бахауллы. В Ветхом Завете Бог говорит: