Один верующий по имени сиййид Асадаллβх-и-οумδ, иногда присутствовавший во время этих сессий, оставил нам следующее описание:

Я помню, что когда мδрзβ απβ Джβн [основной секретарь Бахауллы] записывал слова Бахауллы в момент Откровения, пронзительный звук его пера можно было услышать на расстоянии около двадцати шагов.

У мδрзы απβ Джβна была большая чернильница размером с миску. У него также всегда имелось в наличии около десяти-двенадцати перьев и большие листы бумаги, сложенные в пачках. В те дни все письма, адресованные Бахаулле, получал мδрзβ απβ Джβн. Он приносил их Бахаулле и, получив разрешение, зачитывал их вслух. После этого [Бахаулла] просил его взять перо и записать Скрижаль, являемую в качестве ответа... Такова была скорость, с которой он записывал Богоявленное Слово, что чернила в начале листа не успевали высохнуть, как уже была закончена вся страница. Казалось, что кто-то опустил прядь волос в чернила и провёл ими по всей странице. Ни одно из слов не было написано чётко, и их не мог разобрать никто, кроме мδрзы απβ Джβна. Бывали случаи, когда даже он не мог расшифровать все слова и вынужден был обращаться за помощью к Ба- * В русском академическом переводе её объём превышает 150 страниц. Официальный перевод Национального Духовного Собрания бахаи России имеет объём более 250 тыс. символов, то есть 140 стандартных страниц. хаулле. Когда Откровение прекращалось... мδрзβ απβ Джβн переписывал Скрижаль самым аккуратным почерком и отправлял её по назначению...[270] Набδл-и А‘κам, историк-бахаи, сопровождавший Бахауллу почти во всех Его изгнаниях и тюремных заключениях и тщательно записывавший как собственные наблюдения, так и свидетельства очевидцев, добавляет следующие детали:

Ряд секретарей были заняты день и ночь, и всё же они были не в состоянии справиться с этой задачей. Среди них был мδрзβ Бβπир-и Шδрβзδ... Он один переписывал не менее двух тысяч стихов каждый день. Он трудился в течение шести или семи месяцев. Каждый месяц несколько томов, суммарно, переписывались им и отправлялись в Персию. Он оставил в память о себе около двадцати томов, заполненных элегантной каллиграфией... [271] Многие другие очевидцы оставили нам похожие рассказы. Тем не менее, не обязательно полностью полагаться на их показания, чтобы проверить этот феномен. После того, как Скрижали Бахауллы отсылались адресатам, исходные стенограммы мδрзы απβ Джβна и других секретарей, как правило, раздавались местным бахаи и гостям-паломникам в качестве сувениров. Ранние верующие трепетно хранили эти сувениры и называли их «письмена Откровения». Бесчисленные образцы этих стенограмм с тех пор были собраны во Всемирном Центре Бахаи в Израиле. Чтобы оценить значение этих исторических документов, предположите на минуту, что Апостолы Христа вели бы стенограммы Его разговоров и потом сохранили их для изучения будущими поколениями учёных.

Рукописные стенограммы, в спешке записываемые под диктовку секретарём, работающим без пауз и в большой спешке, выглядят почти одинаково на любом языке. Поэтому «письмена Откровения» сами по себе красноречиво свидетельствуют об обстоятельствах своего происхождения. Сравнивая этот почти неразборчивый почерк с тщательно выписанной арабской или персидской каллиграфией, любой человек, даже ничего не понимающий в этих языках, может легко представить себе, с какой скоростью работали секретари Бахауллы.

«Письмена Откровения» (взято со стр. 110 книги Адиба Тахерзаде «Откровение Бахауллы», том I). Вы можете сравнить эту стенографическую запись с аккуратно выписанной арабской Скрижалью, воспроизведённой на следующей странице.

Ураганную силу красноречия Бахауллы можно было бы ещё как-то объяснить более прозаическими причинами, если бы хотя бы некоторые из Его произведений получались сырыми. Однако мы этого не наблюдаем. Качество Его работ не только поразительно неизменно,— оно неизменно превосходно. Это, конечно, не означает, что Его труды похожи друг на друга; именно их поразительное разнообразие делает их достоинства особенно заметными. «Иногда,— отмечает Бахаулла,— Мы говорили на языке законодателя; в другой раз — языком искателя истины и мистика...»[272] Тем не менее, все Его произведения, от начала и до конца, полностью свободны от упущений, отличаются тщательно продуманной организацией и доходчивостью, выделяются незаурядной духовной силой и яркой красотой.

Существуют различные стандарты, по которым можно судить о качестве литературного произведения; некоторые из них — например, красноречие или красота слога,— будут сильно зависеть от субъективных вкусов читателя. Другие мерила, однако, не столь гибки. Если, например, автор приводит цитату из чужой работы,— или даже из своей собственной,— мы имеем право спросить, насколько точно он это сделал. Бахаулла иногда вставлял в Свои труды обширные цитаты из Писаний прошлых религий или из произведений мудрецов, мистиков, историков и так далее. Многие из этих отрывков взяты из редких или малоизвестных работ, к которым Он, очевидно, вряд ли имел доступ в то время. Во всяком случае, можно быть уверенным, что Он не смог бы отыскать эти цитаты, не прерывая диктовки. Однако как исходные стенограммы, так и отчёты очевидцев показывают, что Он всегда диктовал эти отрывки по памяти. Он не мог бы просто поручить секретарю отыскать нужный текст и вставить его в письмо, потому что проверка Его источников учёными, решавшими впоследствии сделать это, занимала от нескольких часов до нескольких месяцев.

«Скрижаль Святого Морехода» в каллиграфической записи Абдул-Баха.

Цитаты Бахауллы всегда скрупулёзно точны. Точность цитирования Им чужих работ настолько идеальна, что мы никогда бы и не подумали, что видим перед собой импровизацию,— если бы не достоверные исторические данные, рассказывающие о происходившем в тот момент времени.

Заключительные комментарии В этой главе мы продолжали изучать вопрос о том, имелись ли у Бахауллы некие знания, которыми не может обладать обычный человек. Здесь мы предприняли попытку выйти за рамки исторических и научных пророчеств, описанных в предыдущих главах. Давайте ещё раз перечислим основные наши находки.

Бахаулла провёл важнейшие годы Своего детства и Своей юности в атмосфере глубоких суеверий и предрассудков, получив при этом только самое поверхностное образование. Однако, несмотря на ограничения, которые, казалось бы, должна была наложить на Него среда, Его знания вызывали удивление и восхищение у многих выдающихся учёных. Три особенно яркие черты этого знания свидетельствуют о Его интуитивной и, судя по всему, сверхчеловеческой природе:

1) Его дальновидность: Бахаулла в Своих трудах проанализировал и предвосхитил все радикальные социальные изменения ХХ века, показав глубокое понимание глобальных политических вопросов грядущих веков,— вопросов, которые даже в голову не приходили Его современникам. 2) Его мастерское владение арабским литературным языком: Он демонстрировал, причём, очевидно, без обучения или какой-либо подготовки, безупречную виртуозность в этой весьма требовательной области, где обычные люди достигают мастерства только после многих лет упорных усилий. 3) Скорость и спонтанность Его творчества: Он неизменно сочинял блестящие, великолепно организованные и глубоко продуманные произведения, украшенные точными цитатами из самых разных источников, причём делал это на высокой скорости и в режиме абсолютной импровизации.

В этой главе ничего не говорилось до сих пор о Бабе или Абдул-Баха. Поскольку Сам Бахаулла заявил, что оба эти Человека также были вдохновлены свыше (Баб непосредственно, как Богоявление, а Абдул-Баха косвенно, как Совершенный Образец и Толкователь Веры), было бы справедливо спросить насчёт подобных признаков врождённого знания и у Них. Любой вдумчивый исследователь истории бахаи обнаружит такие признаки в изобилии. Поскольку подробное обсуждение этих вопросов добавило бы в нашу книгу ещё, как минимум, пару глав, я предлагаю читателю просто обра- титься к первоисточникам, указанным в библиографии. Вкратце, однако, я скажу, что хотя внешние обстоятельства Их жизни отличаются, однако общая картина получается весьма схожей: все три Центральные Фигуры Веры демонстрировали интуитивное понимание и владение навыками, полностью чуждыми людям Их круга; все Они проявляли одинаковую способность к ошеломляющей импровизации в составлении прекрасно отшлифованных текстов. Например, Абдул-Баха, когда у Него было мало времени, диктовал иногда пятерым секретарям сразу, быстро переходя от одного к другому и говоря при этом о различных предметах и даже на разных языках, не теряя при этом логической нити Своих рассуждений.[273] Доказывают ли эти наблюдения, что Бахаулла был Посланником Божиим? Конечно же, нет,— по крайней мере, не в повседневном смысле слова «доказательство». В религии, как и в науке, никогда не будет такого факта или сколь угодно обширного их набора, чтобы их нельзя было бы объяснить более чем одним способом. Ну а коль скоро мы всегда можем объяснить наши находки более чем одним способом, мы никогда не сможем абсолютно уверенно «доказать», что верна именно выбранная нами интерпретация. Всё, что мы можем сделать,— это попытаться взвесить доказательства как можно более справедливо и принять наилучшее, как нам кажется, решение.

Я попытался в этой главе навести фокус как можно резче,— то есть представить факты, которые, в сочетании с успешными историческими и научными прогнозами, описанными в предыдущих главах, дополнительно прояснят ситуацию для читателя.

Однако мы собрали ещё не все факты. Вся информация, которую мы до сих пор обсуждали, прямо или косвенно относилась к вопросу о знаниях Бахауллы. Сколь бы ни было это важно, но знание — не единственная и даже не самая главная черта, которую мы ожидаем найти в Богоявлении. В следующей главе мы обсудим некоторые иные характеристики столь неординарного Существа и предложим некоторые способы их проверки, которые могли бы пролить свет на наш центральный вопрос:

Кем был Бахаулла?

Того, Кто во веки веков сокрыт от взоров человеческих, нельзя постичь иначе, как чрез Явление Его, а Явление Его не может представить большего доказательства истинности Своей Миссии, чем собственная Личность.

— Бахаулла ...Взойдёт Солнце правды, и исцеление в лучах Его...

— Малахия 4:2

Мы изучали притязания Бахауллы, задавая раз за разом два вопроса. Во-первых, какие события должны вытекать из того факта, что Его притязания верны? Во-вторых, действительно ли такие события произошли?

Давайте подведём основные итоги на текущий момент: Любой, притязающий на статус Богоявления (в том определении этого термина, которое дал Бахаулла), должен быть, среди прочего, «всеведущ по Своему желанию». Этот человек должен быть в состоянии правильно описать события, которым суждено произойти в будущем: Бахаулла делал это. Этот человек должен знать научные факты, ещё не обнаруженные в Его время: Бахаулла знал их. Этот человек должен обладать навыками, которым не учат ни в одной школе, и демонстрировать глубокое понимание духовных и социальных проблем,— понимание, находящееся совершенно за пределами кругозора Его учёных современников: Бахаулла продемонстрировал и это.

Но Богоявление (если такое Существо вообще бывает) не может быть просто кладезем знаний. Человек может запросто быть ходячей энциклопедией, неиссякаемым источником увлекательной и полезной информации, но при этом лишён многих других замечательных качеств — сострадания, справедливости, чувства юмора, мужества и т. д. Такой человек, конечно же, не может считаться Богоявлением в том смысле этого слова, которое принимают бахаи.

Периодически приходящие к нам Богоявления, как объясняет Бахаулла, полностью отражают бесконечные совершенства Самого Творца: они «наделены всеми Божиими признаками, такими, как власть и господство, и подобными им...»[274] Что бы Они ни делали и что бы ни говорили, именно это сделал бы или сказал Бог, если бы Он появился перед нами в человеческой форме. Они суть Духовные Солнца, пылающие Божественной энергией, достаточно мощные, чтобы преобразить весь мир и определить курс истории на несколько сотен или даже тысяч лет. Они «являют» Бога — так же, как безупречное зеркало являет нам образ Солнца. Христос — «Слово, ставшее плотью» — сказал об этом так: «Если бы вы знали Меня, то знали бы и Отца Моего».*[275] Отсюда следует, что любое истинное Богоявление должно выделяться среди всех людей настолько сильно, что этого никак нельзя объяснить просто флуктуациями человеческого интеллектуального уровня. Он — представитель Бога на земле. Не Бог, нет,— но Его присутствие, в самом непосредственном смысле этого слова, должно ощущаться как присутствие Божие. На что похоже было бы это присутствие? Как бы мы чувствовали себя, окажись мы в компании Богоявления, имея возможность беседовать и общаться с Ним и наблюдать проблески Его истинной сути? С достаточной долей уверенности мы можем сказать одно: эти вопросы вряд ли удастся выяснить, если только мы сами не получим такой личный опыт. Поскольку обычно мы не сталкиваемся с бесконечным совершенством, вряд ли мы сможем представить себе такой контакт хоть сколько-нибудь реалистично. Однако уже само это бессилие воображения должно натолкнуть нас на один очевидный вывод: встреча с Богоявлением должна быть поистине редким опытом, незабываемым и неописуемым.

Вероятно, аналогов такому опыту не бывает в обычной земной жизни. Мы можем ожидать, что личность Богоявления должна производить ошеломляющее впечатление, и этот опыт должен иметь долгосрочные последствия для тех, кто имел счастье получить его — даже для людей высокого ранга и выдающихся заслуг.

С тех пор, как Бахаулла оставил эту землю в 1892 году, мы больше не можем физически войти в Его присутствие, чтобы не понаслышке рассудить о том, насколько хорошо Он удовлетворял этим ожиданиям. Единственное, что нам остаётся, это изучить реакции тех, кто встречался с Ним, и попробовать увидеть Его их глазами. Это не значит, что мы должны слепо принимать их суждения или верить тем объяснениям увиденного, которые они * Иоан. 8:19. давали. В любом случае, разные свидетели почти всегда рассказывают об одном и том же по-разному, а нередко и вообще противоречат друг другу. Тем не менее, такое исследование будет вполне в духе принятых в обществе судебных разбирательств — опрос свидетелей, анализ их показаний и попытка составить цельную картину произошедшего. Это будет максимально систематический подход к вопросу оценки притязаний Бахауллы. Мы можем сказать, по крайней мере, что если кто-то утверждает, что он Богоявление, но в обыденной жизни не производит никакого необычного впечатление на тех, с кем входит в контакт, и не демонстрирует никаких чрезвычайных качеств характера, притязания такого человека следует рассматривать как сомнительные. Если же мы действительно увидим что-то необычное, то, по той же самой причине, дошедшие до нас в свидетельствах очевидцев необычные впечатления о Нём и Его выдающиеся качества должны, в какойто степени, укрепить нашу веру в Него.

Доказательство Его личности Как уже было указано в предыдущих главах, жизнь Бахауллы хорошо документирована. Его фотография, а также множество личных вещей, со всем уважением выставлены в здании Архива Всемирного Центра Бахаи в Хайфе. С Ним встречались тысячи людей — верующих и скептиков, богатых и бедных, высокопоставленных правительственных чиновников и известных учёных, а также простых людей из всех слоёв общества. Эти люди оставили после себя неисчислимые публичные записи, дипломатические документы, дневники, мемуары, интервью, устные рассказы и истории, отражающие Его поступки и деятельность чуть ли не день за днём. Что мы можем узнать из этих документов?

Магнетическое присутствие При изучении этого массива первоисточников в глаза снова и снова, на каждом шагу и с разных точек зрения, бросается один факт: ошеломляющий магнетизм личности Бахауллы. «Атмосфера величия,— говорит Абдул-Баха,— окружала Его ореолом, словно солнце в полдень».[276] Практически непреодолимое обаяние Его личности приводило в восторг Его друзей и смущало Его врагов; последние предупреждали интересующихся, чтобы они остерегались Его колдовства, ибо Он непременно попытается их загипнотизировать. Совершенно незнакомые люди, ничего не зная о Его положении и вообще не имея понятия, кто Он такой, вдруг низко кланялись Ему при неожиданной встрече. Высокопоставленные скептики и циники, привыкшие иметь дело на равных со знаменитостями любого положения, проникались благоговением и теряли дар речи в Его присутствии. Его верные последователи, познакомившись с Ним лично, не могли вынести мысли о разлуке с Ним; многие отказывались от комфортной жизни и достатка для того, чтобы разделить с Ним изгнание и тюремную камеру. Суровые тюремщики и всё повидавшие охранники сплошь и рядом становились Его преданными поклонниками, отдавая в Его распоряжение все свои ресурсы и предлагая Ему помощь в побеге (все такие предложения Бахаулла вежливо, но твёрдо отклонял). Абдул-Баха говорит:

Если бы вы пришли в то благословенное место [Акку] во дни явления лучезарного Светоча, если бы вы достигли двора Его присутствия и были свидетелем Его сияющей красоты, вы бы поняли, что Его учение и совершенство не нуждались в дополнительных доказательствах. Просто удостоившись чести вступить в Его присутствие, многие души стали убеждёнными верующими; другие доказательства после этого им были уже не нужны. Даже те люди, что отвергли Его и ненавидели самой жгучей ненавистью, после встречи свидетельствовали о величии Бахауллы, говоря: «Это великий человек, но как жаль, что Он делает такие заявления! А так всё, что Он говорит, вполне приемлемо».[277] χβджδ мδрзβ Хайдар-‘Алδ, верующий, живший в Акке, был свидетелем множества таких встреч. Он комментирует их следующим образом:

Хотя [Бахаулла] выказывал искреннее сострадание и нежную заботу, и относился к каждому, кто попадал в Его присутствие, с большой любовью и смирением, и часто делал юмористические замечания, чтобы посетители расслабились и не чувствовали себя стеснённо, тем не менее, ни один человек, будь он верующим или неверующим, учёным или неграмотным, мудрым или глупым, не был в состоянии произнести десять слов в Его присутствии так, как обычно привык разговаривать. На самом деле, многие обнаруживали, что их сотрясает дрожь и они не могут изречь ни слова.

Некоторые люди просили разрешения посетить Его с единственной целью — поспорить и затеять перепалку. В знак милости со Своей стороны, а также для того, чтобы завершить свидетельство и провозгласить убедительные доказательства, Он давал им разрешения предстать перед престолом Его величия и славы. Когда они входили в комнату, слышали Его голос, приветствующий их, и взор их падал на Его Лик, сияющий светом величия, они ошеломлённо простирались ниц у Его двери. Затем они входили и садились. Когда Он показывал им, где сесть, они оказывались не в состоянии произнести ни слова и забывали все свои вопросы. Когда наставала пора уходить, они невольно кланялись Ему. Некоторые преображались под влиянием встречи с Ним и преисполнялись предельной искренностью и преданностью, иные превращались в Его поклонников, в то время как другие покидали Его присутствие невежественными и беспечными, объясняя случившееся с ними действием колдовства... Говоря кратко, щедроты, изливавшиеся на человека в результате достижения Его присутствие, невозможно описать или охватить умом. Доказательство Солнца — само Солнце.[278] Одно из самых перегруженных и девальвированных слов в английском языке — «харизма». Этим эпитетом характеризуются сейчас любые исполнители или актёры, способные «завести толпу», любые внешне привлекательные политики или проповедники. Для любого вдумчивого исследователя жизни Бахауллы очевидно, что Его сверхъестественное влияние на других было явлением совершенно иного, более высокого порядка. Многое из того, что называют сегодня «харизмой», на самом деле — работа имиджмейкеров, которые учат своих клиентов, как следует манипулировать СМИ, как отыгрывать рекламные трюки, как одеваться, чтобы тебя считали «успешным человеком», как окружать себя символами лидерства и власти. У Бахауллы ничего этого не было. Он жил скромно, носил простую одежду, придерживался умеренной и непритязательной манеры поведения и, несмотря на Свои ошеломляющие притязания, старался избегать сенсационности. Однако Его дух сиял настолько ярко, что почувствовавшие этот жар часто говорили потом, что они «унеслись в рай».

Почти никто из очевидцев не упоминает внешность Бахауллы. Вместо этого они говорят о таких вещах, как Его «царское достоинство», Его «сверкающие глаза» и «проницательный взор», а также Его «мелодичный голос, который всегда бы наполнен ощущением спокойного могущества». Снова и снова они упоминают несказанное чувство спокойствия и воодушевления, которое они чувствовали в Его присутствии.

Вероятно, самый известный литературный портрет Бахауллы был дан в нижеследующем отчёте Эдварда Гренвилла Браун, выдающегося востоковеда из Кембриджа, который встречался с ним в Акке в 1890 году:

Хотя я смутно подозревал, куда я иду и кого увижу (мне не было сделано определённого указания на этот счёт), секунда или две прошло, прежде чем я с волнением и смущением заметил, что комната не была пуста. В углу, где диван соприкасался со стеной, сидела необыкновенная и внушавшая почтение особа, в войлочном головном уборе, вроде называемых дервишами «тадж» (но непривычной высоты и формы), кругом основания которого был повязан небольшой белый тюрбан. Лицо, на которое я взирал, я никогда не смогу забыть, но и не смогу описать. Эти проницательные глаза, казалось, читали в самой глубине вашей души; печать власти и могущества лежала на широком челе; глубокие борозды на лбу и лице показывали возраст, противоречивший чёрным, как смоль, волосам и бороде, которая с невыразимой роскошностью спускалась почти до пояса. Не надо было и спрашивать, в чьём присутствии я находился, и я склонился пред тем, кто служит предметом обожания и любви, которой могут позавидовать короли, и о которой понапрасну вздыхают императоры![279] История жизни Бахауллы содержит великое множество примеров, когда проявлялось Его величие,— и это почти всегда вызывало у людей благоговейный трепет. Один из наиболее ярких случаев,— когда генеральный консул персидского правительства в Багдаде нанял турецкого головореза по имени Рид̣а, чтобы тот убил Бахауллу. Вооружившись пистолетом, Рид̣а дважды пытался исполнить этот заказ — один раз он попробовал подобраться к вождю бахаи в общественной бане, а когда это не удалось, попытался подкараулить Его на городской улице. Оба раза, столкнувшись лицом к лицу со своей жертвой, убийца терял самообладание. Во втором случае он так испугался и был настолько сбит с толку, что даже выронил своё оружие; после чего Бахаулла, улыбнувшись, велел вернуть ему пистолет и дал сопровождающих, чтобы те помогли потерявшему ориентировку человеку найти путь домой! [280] (Сам Рид̣а, в последующие годы, активно распространял эту историю.)

Поразительный эффект личного присутствия Бахауллы ясно прослеживается не только в описаниях Его последователей. Печальная ирония ситуации в том, что мусульманские и христианские священнослужители, стремящиеся дискредитировать Его, тоже не обошли вниманием этот момент. Понимая, что это явление требует объяснения, Его хулители постарались сделать это так, чтобы опровергнуть Его претензии на пророческую миссию. Пожалуй, наиболее часто повторялась теория о том, что посетителей заранее тщательно обрабатывали, чтобы они увидели в Бахаулле богоподобное существо. Каждому паломнику якобы внушали, что его личный опыт во время этой встречи будет зависеть от его духовного потенциала: если он окажется грешником, погрязшим в мирских заботах, то увидит Бахауллу как простого человека; но если он выкажет достаточную духовность, он узрит Бога. Якобы только после того, как посетитель впадал в исступление и уже готов был увидеть самые невероятные чудеса, его допускали, всего на несколько мгновений, в Святое Присутствие, где он мог посмотреть с обожанием на лик своего Господа. Почти магическое воздействие таких посещений, таким образом, приписывалось техникам психологической манипуляции.

Это вполне правдоподобное, на первый взгляд, объяснение вполне могло убедить тех, кто обладал лишь минимальными сведениями о Бахаулле; оно не смогло бы, однако, выдержать серьёзной проверки. Иллюзорность этого образа становится очевидна после изучения свидетельств многих авторитетных и независимых очевидцев. Например, Э. Г. Браун, чья глубоко волнующая встреча с Бахауллой уже была описана выше, знал об этой циничной теории, но считал её абсурдной. Он сам утверждает, что только «смутно подозревал», куда его ведут, и ему «не было сделано определённого указания на этот счёт».[281] Браун, хотя и относился скептически к притязаниям Бахауллы, ни в коем случае не был Его врагом; впрочем, сходные впечатления были обычным явлением даже среди тех, кто изначально был гораздо менее восприимчив к истинам Его Веры. Вот как комментирует этот момент ψβджδ мδрзβ Хайдар-‘Алδ:

Когда верующий описывает то, что он испытал в присутствии Бахауллы, эти впечатления могут быть истолкованы как результат его настроенности на самоуничижение и ощущения полного небытия по отношению к Нему. Но как можно объяснить, когда кто-то входит в Его присутствие противником, а выходит верующим, или приходит врагом, а уходит другом, или приходит, чтобы поспорить, но уходит, ничего не сказав, а потом,— по причине добровольной слепоты,— начинает приписывать это волшебству? [282] Дело в том, что мусульманские противники Бахауллы отлично,— и при этом весьма болезненно,— осознавали Его способность завораживать даже тех, кто относился к Нему враждебно или равнодушно. Они не только предупреждали любопытных, чтобы те избегали Его присутствия (и сами старались никогда не встречаться с Ним), но придумывали разные дополнительные объяснения для такой реакции со стороны неверующих. Их идея была довольно проста: якобы Бахаулла и Его последователи тайно обрабатывают гостей наркотиками, а затем гипнотизируют. При каждом пересказе этого сюжета он обрастал разными сложными уточнениями: препарат — якобы «экстракт из фиников» — будто бы подбрасывали в деликатесный персидский чай, который обычно подавали гостям в доме Бахауллы. Для тех, кто был слишком умён, чтобы пить чай с подсыпанным туда наркотиком, была припасена другая хитрость: препарат будто бы спрессовывали в крошечную таблетку, а затем, в подходящий момент, незаметно забрасывали в открытый рот посетителя. Теория гипнотических наркотиков, несмотря на всю свою очевидную нелепость, имела широкое хождение в Персии и пользовалась там популярностью в течение нескольких десятилетий.

Баб В этой главе пока что обсуждался только Сам Бахаулла, и мы пытались найти свидетельства того, что колоссальная притягательность Его личности согласуется с Его притязаниями на полное раскрытие и проявление безграничных совершенств Бога. Мы видим, что Он действительно демонстрировал те самые признаки, которых мы вправе ожидать от Того, Кто выдвигает такие требования. В этой связи возникает ещё один вопрос: а что же насчёт Баба, Чьё собственное притязание на статус Богоявления было затем одобрено Бахауллой? Если Бахаулла и в самом деле был тем, за кого себя выдавал, то все те же принципы должны действовать и в отношении Баба, и мы должны ожидать проявления в Нём тех же замечательных признаков.

По этому вопросу исторические факты, в очередной раз, дают нам столь убедительные свидетельства, что здесь вряд ли можно что-то всерьёз возразить. По всем отзывам, Баб, как и Бахаулла, производил на людей незабываемое впечатление; даже для равнодушных или безразличных зрителей Он был как гром среди ясного неба. Пережив этот опыт, многие бывшие противники предпочитали смерть разлуке с Ним или отречению от своей новообретённой веры. Его враги, словно летучие мыши, не переносящие света, избегали Его, и предупреждали других тоже держаться от Него подальше, чтобы не попасть под Его чары.

Преподобный T. K. Чейн (T.K. Cheyne), известный оксфордский библеист, писал о Бабе так:

Его сочетание мягкости и силы было настолько редким, что мы должны считать его человеком сверхъестественным... Мы знаем, например, что в переломные моменты своей жизни, испытав состояние религиозного экстаза, его лицо излучало такое могущество и величие, что никто не мог взглянуть на него и выдержать сияние его славы и красоты. Нередко бывало и так, что неверующие невольно склонялись со всем возможным почтением, увидев Его Святейшество...[283] Граф де Гобино, один из первых европейских историков, проявивших пристальное внимание к жизни Баба, пишет, что Он обладал «чрезвычайно простыми манерами, был удивительно мягким человеком, и все эти качества ещё и дополнялись его крайней молодостью и невероятным очарованием... Стоило ему заговорить, уверяли знавшие его люди, как это глубоко трогало все сердца».[284] «Те, кто находился с ним рядом, неизменно чувствовали удивительное воздействие его личности, его манер и его речи. Его охранники тоже не избегли этой слабости».[285] Что касается воздействия Баба на неверующих, Гобино говорит: «...Даже ортодоксальные мусульмане, присутствовавшие [на встречах с ним], сохранили неизгладимую память об этих моментах и вспоминали о них со своего рода ужасом. Они единодушно соглашались, что [его] красноречие... было настолько несравненным, что, не будучи очевидцем, никто не смог бы представить себе, как это выглядело».[286] Абдул‐Баха Из трёх Центральных Фигур Веры бахаи самая парадоксальная, во многих отношениях,— Абдул-Баха. Бахаи не считают Его Богоявлением, и Он никогда даже на мгновение не делал вид, что вылеплен из того же теста, что Баб и Бахаулла. Тем не менее, если Бахаулла был отражением Бога, то Абдул-Баха был, в каком-то смысле, отражением и продолжением Бахауллы, Который называл Его «Заливом, ответвившимся от сего Океана, охватывающего всё сотворённое».[287] Из уже процитированных текстов должно быть ясно, что в той же степени, в какой духовное величие Бахауллы превосходило величие Его Сына, так и величие Его Сына должно было (если только притязания Веры бахаи правдивы) превосходить уровень любого другого человека.

Абдул-Баха был известен на Западе лучше всех остальных главных фигур Веры. Его путешествия по Америке, а также визиты в Канаду, Великобританию, Францию, Германию, Австрию и Венгрию напрямую свели Его с западными журналистами и представителями общественности, а также с многочисленными сановниками и лидерами мысли. Можно смело заявить, что везде, куда бы Он ни шёл, Его немедленно окружали восторженные почитатели,— большинство из которых никогда раньше не слышало о Нём. Судя по толпам, которые ломились на Его публичные выступления, и по сенсационному тону публикаций в прессе, которые сопровождали каждый Его шаг, становилось ясно, что Он в одночасье стал знаменитостью мирового масштаба,— хотя совсем недавно Он был всего лишь главой никому не ведомой восточной религии. Объёмистые репортажи и книги, написанные теми, кто лично видел Его, в один голос заявляют о Его замечательных личных качествах. Вряд ли можно резюмировать этот консенсус более точно, чем это сделала г-жа Фиби Хёрст (мать Уильяма Рэндольфа Хёрста): «Хотя Он ни в малейшей степени не стремится произвести впечатление на кого бы то ни было, но Его величественная, хотя и скромная фигура излучает силу, мощь, чистоту, любовь и святость, и духовная атмосфера, окружающая Его и сильнейшим образом затрагивающая всех тех, кому повезло оказаться рядом с Ним, неописуема».[288] Раз за разом мы читаем, что просто посидев рядом с Ним в автомобиле, даже когда Он был физически истощён по причине весьма напряжённого графика выступлений, люди чувствовали, что зарядились духовной энергией.

Абдул-Баха всегда настаивал, что Он — всего лишь капля в сравнении с океаном Бахауллы. Однако тем, кто знал только Сына, часто было трудно представить, что Его Отец (или вообще кто-либо другой) мог бы превзойти Его неземное величие и обладать ещё более непреодолимой притягательной силой. Абдул-Баха просил бахаи задуматься, в свете Его собственного поразительного воздействия на людей Запада, о том, чего мог бы достичь Некто неизмеримо более великий:

Сколь безрассудны были люди Востока, заключившие в тюрьму почти на пятьдесят лет столь выдающегося Человека! Если бы не цепи и тюрьмы, Бахаулла к этому времени уже добился бы абсолютного господства над умами и мыслями народов Европы... Задумайтесь о результате нескольких дней, проведённых Мною в Лондоне, и взгляните, какое глубокое воздействие этот визит оказал здесь и в соседних регионах. Обдумайте же в сердце своём, чего достиг бы приезд Бахауллы! Если бы Он появился в Европе, населяющие её народы не упустили бы своей возможности, и Его Дело, благодаря свободе мысли, к этому времени уже охватило бы всю землю. Но увы! Это Дело, хотя оно и появилось в Персии, но, в конечном счёте, окажется, что народы Европы вырвали его знамя из их рук! Примите это к сведению и запомните на будущее. В конечном итоге вы непременно увидите, как всё это сбудется. И тем не менее, узрите, как бахаи по-прежнему преследуются людьми Персии![289] Как уже говорилось выше, мы больше не можем физически встретить всех этих уникальных Людей — Бахауллу, Баба и Абдул-Баха; поэтому мы не можем испытать на себе животворное воздействие Их присутствия, о котором мы знаем со слов других людей. Мы можем объяснять субъективные реакции других людей любым удобным нам способом. Однако мы не можем отрицать того исторического факта, что эти реакции имели место быть; мы не можем сомневаться и в том, что такие реакции были характерны не только для верующих, но и для неверующих,— в том числе людей выдающихся, чьи впечатления ни в коем случае нельзя приписать бесхитростной доверчивости. Мы вполне можем спросить себя: что за Существа могут постоянно оказывать столь незабываемое влияние на человеческое сознание, и как можно объяснить последовательное появление сразу трёх столь необычных Людей, тесно связанных между собой как Центральные Фигуры одной всемирной Веры?

Конечно, ответы на эти вопросы не настолько самоочевидны, чтобы любой человек немедленно принял Бахауллу. Тем не менее, наблюдения по данному предмету определённо связаны с вопросом о вероятной истинности или ложности этого утверждения. Природу этой связи и её актуальность, конечно же, каждый исследователь должен определить самостоятельно, рассудив обо всём беспристрастно и независимо.

Лучезарный характер Ещё один способ проверить утверждение любого предполагаемого Божественного Посланника — изучить характер этого человека. Что мы можем сказать о моральной и этической стороне поведения кандидата? Как и другие вопросы, которые мы рассматривали выше, необычное благородство характера, конечно, никак не «докажет», в абсолютном смысле, что такой человек — Богоявление. Отсутствие такого благородства, однако, докажет это весьма чётко. В этом и заключается важность данного вопроса. Богоявления должны быть не просто «хорошими людьми» — Они, по определению, должны полностью персонифицировать все Божественные качества. Поскольку одно из этих качеств — нравственное совершенство, само собой разумеется, что любое подлинное Богоявление должно служить примером возвышенных стандартов поведения, которых мало кто может придерживаться в нашей нелёгкой жизни.

Мы должны подходить к этой проблеме с осторожностью. Например, мы должны будем дать определение высокоморальному облику. На протяжении всей истории человечества последователи каждой веры применяли собственные стандарты к Основателям других религий и решали, что те грешат массой недостатков. Евреи критиковали Иисуса за нарушение субботы. Христиане осуждают Мухаммада за то, что у Него было несколько жён и что Он защищал Свою религию силой оружия. Мусульмане были глубоко возмущены, когда Бахаулла установил равенство женщин и мужчин. Аналогичные примеры можно приводить без конца.

Бахаи отвечают на это, что один лишь Бог, но ни в коем случае не человек, имеет право, через Своё Явление в этом мире, раскрывать социальные нормы и нравственные ценности, которые затем действуют до прихода нового Богоявления. Только Он знает, что такое хорошо и что такое плохо, и эти установленные Им правила действуют, пока не кончится Его Законоцарствие: Богоявление «вершит, что пожелает, и предписывает то, что угодно Ему».[290] более того, «не спрашивают Его о том, что Он делает».[291] Направляемое Богом, каждое Богоявление имеет право оставить в силе закон Своего Предшественника, изменить его или даже полностью отменить, по Своему усмотрению. Это ни в коем случае не означает, что Божественное Откровение совершенно произвольно: Абдул-Баха говорит: «Законы Божии — не произвол, навязываемый силой или в результате каприза, но утверждения, выражающие истину, разум и справедливость».[292] Дело в том, что Бог видит всю головоломку целиком, тогда как мы видим только её отдельные части; поэтому только Он может правильно взвесить все её бесконечные переменные и решить, исходя из исторических обстоятельств и духовной готовности человека, что именно будет наилучшим образом способствовать развитию человеческого потенциала в данный период времени.

Может показаться, на первый взгляд, что эта концепция косвенно отрицает саму возможность оценки характера любого человека, заявляющего, что он есть Богоявление. Если Он и только Он определяет стандарт, по которому Его надлежит судить, то все предыдущие критерии оценки становят- ся неприменимы. Разве не будет Он будет считаться святым вне зависимости от того, верно Его утверждение или нет?

На это мы можем ответить, что это не обязательно так. В теории, это может показаться проблемой; но на практике эта дилемма обретает довольно элегантное решение, по двум причинам.