…Всё большее число улемов, богословов, шейхов, профессоров, священников и принцев, что собирались в семинариях в Сулаймβнδййе и в Каркζке, начинали ходить по пятам за [Бахауллой]. В Своих многочисленных беседах и посланиях Он раскрывал перед ними новые перспективы, отвечал на вопросы, волновавшие их умы, раскрывал внутренний смысл многих тёмных и неясных им мест в трудах различных комментаторов, поэтов и богословов, и примирял, казалось бы, несовместимые утверждения, коими изобиловали эти диссертации, стихи и трактаты. Такое почтение и уважение питали они к Нему, что некоторые считали Его одним из «Людей Незримого», другие — магистром алхимии и гадания, третьи называли Его «Стержнем Вселенной», тогда как некоторая, довольно значительная часть Его поклонников даже уверовала, что Он занимает положение, по меньшей мере, пророка. Те, кому довелось познакомиться с Ним,— курды, арабы и персы, учёные и неграмотные, люди и высокого, и низкого положения, равно молодые и старые,— относились к Нему с тем же почтением, а многие — и с искренней и глубокой любовью... Неудивительно, что Сам Бахаулла, в Лауψ-и Марйам, назвал период Своего пребывания [в Сулаймβнδййе] «могущественнейшим свидетельством» и «совершеннейшим и убедительнейшим доказательством» истинности Своего Откровения.[252] Такое впечатление производил Бахаулла на Своих самых прославленных современников. Мы не можем, конечно, просто слепо полагаться на их суждения,— не более, чем мы готовы опираться на мнения тех, кто осудил Его как бунтаря и безумца. К счастью, большинство оригинальных сочинений Бахауллы было сохранено для потомков; довольно репрезентативная выборка из них была переведена на английский и многие другие языки; наконец, постоянно появляются новые переводы. Бахаулла не ограничивал тематику Своих произведений такими привычными «религиозными» темами, как метафизика и личностный рост. Он раскрывал также ниспосланные свыше принципы, регулирующие вопросы права, международных отношений, контроля над вооружениями, политического управления, детского и взрослого образования, групповой динамики, экономики, здоровья, психологии, медицины и науки,— и это далеко не полный список. Эти произведения, наряду с большим и постоянно растущим объёмом опирающейся на них научной литературы, позволяют любому вдумчивому читателю доволь- но легко и объективно оценить вклад, сделанный Бахауллой. Многие уважаемые люди, изучающие эти темы профессионально и при этом не считающие себя бахаи, весьма высоко отзывались о Его работах, выказывая восхищение не меньшее, чем Его поклонники в XIX веке.

Впечатляющая эрудиция — не обязательно признак Божественного вдохновения. Мы не считаем таких людей, как Аристотель, Леонардо да Винчи, Исаак Ньютон или Альберт Эйнштейн носителями небесных истин. Мы можем, изучая их жизнь, проследить постепенное приобретение ими знаний на протяжении многих лет обучения и научных исследований. Западные люди часто подходят к изучению жизни Бахауллы с аналогичными идеями — они думают, что Его феномен можно объяснить таким же образом — что Он обладал блестящим и творческим умом, расцветшим под благотворным влиянием космополитического окружения, высокого уровня образования и контакта с другими столь же одарёнными людьми.

Его блестящие творческие достижения, конечно же, не вызывают сомнений; но все остальные части этого объяснения страшно далеки от реальности. Бахаулла рос в атмосфере самых дичайших предрассудков, фанатизма, суеверий и невежества. Скромное образование, которое Он получил, никак не могло противодействовать пагубному влиянию того воспитания, что Он получил, или объяснить Его феноменальные знания и уникальное видение будущего. Мы можем,— а на самом деле, и должны,— сделать вывод, что Он поднялся над ограничениями Своей среды. Мы не можем заявить, что Его достижения были закономерны.

Признав этот факт, мы можем заподозрить, что Бахаулла был просто самоучкой-вундеркиндом. Живя в XX веке на Западе, мы привыкли считать, что любой достаточно мотивированный человек может получить образование путём активного чтения книг. Однако в Персии XIX века всё было не так просто. С самой ранней юности Бахаулла был публичной и весьма заметной фигурой, и в то время для человека Его положения было бы немыслимо получить высшее образование. Публичных библиотек тогда не существовало. Книги — в основном рукописные — были редки и непомерно дороги. Научные библиотеки имелись исключительно в мусульманских богословских университетах, и духовенство за ними ревниво присматривало. Муллы грудью встали бы против «низшего существа», которое замыслило вторгнуться в их святая святых. Бахаулла, возможно, мог бы найти способ получить доступ к университетской библиотеке или, потратив значительную часть семейного состояния, собрать полезную частную коллекцию книг. Но Он не смог бы осуществить ни того, ни другого втайне, а уж тем более не смог бы посвятить несколько лет своей жизни таким исследованиям, не привлекая всеобщего внимания. Столь наглое пренебрежение вековыми устоями персидского общества вызвало бы у многих искреннее недоумение, а среди немалого числа Его соотечественников — и глубокое возмущение.

Тот факт, что Бахаулла не делал ничего из вышеперечисленного, безусловно признавался как Его сторонниками, так и Его заклятыми врагами. Когда Он заявил о Своём положении Богоявления, Его противники возразили (совершенно упуская при этом суть происходящего), что у Него полностью отсутствует высшее образование. Многие сочли невозможным поверить, что Бог способен выбрать в качестве Своего орудия человека, не имеющего богословской степени. Бахаулла без стеснения признал справедливость этих заявлений:

Не забывайте страха Божиего, о вы, учёные люди мира, и судите справедливо о Деле Неграмотного сего... Некоторые люди, как из простого сословия, так и из благородных, ставили в вину сему Гонимому то, что Он не принадлежит к духовенству или к потомкам Пророка. Скажи: О вы, притязающие на справедливость! Поразмыслив немного, вы признаете, сколь бесконечно возвышенно Его нынешнее положение над тем, кое Он, по вашему утверждению, должен занимать. Воля Вседержителя предопределила, что Дело Его будет исходить и явится из дома, полностью лишённого всего, чем обычно владеют богословы, законоведы, мудрецы и учёные.[255] В Своей Скрижали к шаху Он говорит:

...Дуновения Всеславного овеяли Меня и наполнили Меня знанием обо всём, что было... Наук, бытующих среди людей, Я не изучал; школ их не посещал. Расспроси о сём в городе, где Я жил, дабы удостовериться, что Я не из тех, кто говорит ложно.[254] Тем не менее, факт — это одно, а его интерпретация — совсем другое. Вряд ли приходится сомневаться, что Бахаулла был «неграмотным» (как Он Сам и Его хулители настаивали). Однако скептик вполне может задаться вопросом, а не было ли преувеличено это Его якобы врождённое знание? Мы можем придумать массу сложных сценариев, объясняющих, как именно Бахаулла мог бы пройти необходимую подготовку втайне. Сколь бы необоснованными или надуманными ни были такие сценарии, многие люди, по понятным причинам, найдут их более правдоподобными, чем мысль о Божественном Откровении. Поэтому было бы полезно определить, какие именно особенности знаний Бахауллы ни при каком раскладе нельзя будет посчитать выдумкой или объяснить результатами тайного обучения.

Оказывается, несколько именно таких особенностей действительно существует. Одну из них мы уже изучили в деталях, а именно,— наличие в трудах Бахауллы множества смелых и при этом точных предсказаний. Однако есть, по крайней мере, ещё три фактора, которые, учитывая Его ситуацию, обрекают на неудачу любые усилия объяснить Его знания обычными возможностями человеческого обучения. Это:

1) прозорливость Бахауллы в отношении социальных принципов грядущего общества; 2) Его феноменальное владение арабским языком; 3) скорость и спонтанность, с которыми Он сочинял Свои произведения.

Давайте рассмотрим каждый из этих факторов более внимательно.

Прозорливость Качество, которое я называю «прозорливостью», относится к тому факту, что учение Бахауллы значительно опередило своё время. Через сто лет после Его кончины — сто лет, в течение которых мир изменился больше, чем за всю свою предыдущую историю,— Его труды остаются поразительно современными по настрою, мировоззрению и сути излагаемых предметов; пожалуй, они становятся даже более современными с каждым годом. Изменение это происходит, конечно, не в Его Писаниях, а в самом мире, который развивается таким образом, что Его учение становится всё более злободневным.

Бахаулла писал не только о мире, в котором Он жил. Он также писал, причём с исключительной проницательностью, о мире, в котором мы живём сегодня,— о глобальной деревне, вступающей в XXI век. Именно Он дал человечеству первый всеобъемлющий перечень принципов, которые ныне считаются неотъемлемыми условиями социального прогресса. Его предложения определили повестку дня всех великих потрясений и революций, бушевавших с тех пор.

Результат этого эволюционного процесса был описан Джорджем Тауншендом в следующих словах:

Гуманитарные и духовные принципы, провозглашённые Бахауллой на мрачном Востоке десятки лет назад и объединённые Им в цельную систему, один за другим признаются миром, не подозревающим, откуда они исходят, но считающим их признаками прогрессивной цивилизации.[255] Комментируя этот феномен, он пишет:

Постепенно спадают завесы, скрывающие от нас будущее. В каком бы направлении ни обратил свои взоры вдумчивый человек, он везде увидит перед собой некую путеводную истину, некий руководящий принцип, данный Бахауллой более века назад и людьми в то время отвергнутый.[256] Это постепенное (и в значительной степени бессознательное) усвоение идеалов бахаи и принятие их в качестве символов просвещённой современности стало, пожалуй, самой яркой тенденцией XX века. Примеров тому множество. Особенно показательным можно считать событие, произошедшее в апреле 1963 года,— в тот самый месяц, когда бахаи отмечали столетие со дня официального объявления Бахауллой о Своей миссии.

В этом самом месяце Папа Иоанн XXIII выпустил своё очередное пастырское послание, энциклику Pacem in Terris («Мир на Земле»). Этот блестящий документ, представляющий собой обзор необходимых условий для мира и прогресса в грядущие десятилетия, удостоился во всём мире хвалебных отзывов со стороны как представителей католической общины, так и некатоликов.

Папа Иоанн не утверждал, что какие-либо из этих пунктов новы и оригинальны. Он представил их просто как слияние и синтез всего самого передового в современной мысли, упаковав их в единый пакет для того, чтобы привлечь к ним самое пристальное внимание общественности. Вот эти принципы:

1) создание мирового сообщества; 2) самостоятельный поиск истины; 3) всеобщее образование; 4) равенство мужчин и женщин; 5) искоренение предрассудков; 6) признание единства Бога; 7) примирение науки и религии; 8) всемирное разоружение; 9) духовный подход к решению экономических проблем; 10) лояльность к власти.

Также в этом документе прозвучало предупреждение об опасности атомной энергии.[257] Каждый из этих пунктов был постоянной темой, вновь и вновь поднимавшейся Бахауллой в Его сочинениях.* За исключением предупреждения насчёт атомной энергии (сделанного позже, ок. 1890 г.), все эти положения стали основными пунктами мирной программы, составленной Им в конце 1860-х — начале 1870-х, которую Он тогда же попытался довести до сведения мировых лидеров (в том числе и Папы Пия IX). Бахаулла, в отличие от Папы Иоанна, дал подробные указания насчёт того, как перевести эти вопросы из области теории в практику.

К тому времени, когда Папа обнародовал свои принципы, они уже были хорошо знакомы просвещённым людям во всём мире. Бахаулла же возвестил их в то время, когда они были в значительной степени неизвестны ни лидерам мысли, ни, тем более, широкой общественности; их осуществимость не была в то время проверена ни в одной части света, а взаимная связь между ними, делающая из них единую систему предпосылок мирного сосуществования, никем не была осознана.

Бахаи может, конечно, истолковать прогрессивность воззрений Бахауллы как просто ещё один аспект Его способности видеть будущее,— способности, подтверждённой тем обзором пророчеств, что мы сделали в предыдущих главах. Тем не менее, я решил не обсуждать его под этим заголовком,— мне кажется, здесь присутствует нечто гораздо большее, чем просто предсказательная сила. Мы можем легко представить себе экстрасенса, умеющего предсказывать будущее с высокой точностью (вплоть до, скажем, колебаний фондового рынка), но при этом неспособного дать нам ничего * Не существует какого-то неизменного и официального списка принципов бахаи. Писания Бахауллы редко содержат описательные заголовки; при этом они охватывают тысячи разных тем и не поддаются прямолинейной категоризации. Однако, стремясь передать дух Его учения, писатели бахаи обычно перечисляют от 8 до 12 идей, в зависимости от контекста меняя формулировки или смещая акценты. В «Pacem in Terris» отсутствуют два важных принципа бахаи — фундаментальное единство всех религий и принятие единого вспомогательного языка. Во всём остальном его основные положения почти в точности повторяют все эти давно знакомые нам принципы, описанные в сотнях буклетов бахаи, публиковавшихся с самого момента основания Веры. по-настоящему ценного в духовном или социальном плане. Бахаулла определённо представлял Собой фигуру куда более масштабную. Именно выполненный Им анализ политических вопросов, а не просто предсказание или констатация фактов, убедительно демонстрирует Его прозорливость и понимание Им современных реалий.

Как бы мы ни толковали Его прогрессивные взгляды, уже сама их природа ясно указывает на то, что Он обладал знаниями, далеко выходящими за рамки всего, что Он мог теоретически узнать из любого доступного Ему курса обучения. Вряд ли можно серьёзно утверждать, что Бахаулла «просто» имел необычный дар экстраполировать на будущее имеющиеся тенденции развития мира. Современные социологи считают абсолютно невозможным спроецировать в будущее текущие социальные тенденции больше, чем на несколько ближайших лет,— даже с помощью самых современных научно-технических библиотек, электронных банков данных, компьютерного моделирования и т.п. До сих пор все попытки научного прогнозирования социальных изменений кончались полным провалом.

Даже если мы предположим, что Бахаулле как-то удалось преуспеть там, где бессильна сегодняшняя наука, такой подвиг потребовал бы анализа экстраординарного количества сырых исходных данных. Необходимая информация для столь обширной аналитической работы, конечно, никак не могла быть получена из ближневосточной литературы XIX века. Вопрос о том, можно ли было собрать такую информацию на Западе, интересен, но представляет чисто академический интерес: у Бахауллы не было доступа к западной литературе и Он не имел никаких контактов с западными учёными (за исключением одного короткого визита известного английского востоковеда в последние дни Его жизни).

Мы также должны помнить, что XIX век дал нам много выдающихся интеллектуалов и провидцев, которые учились в лучших университетах, работали в лучших библиотеках и обменивались друг с другом идеями и знаниями. Ни один из этих мыслителей, ни на Востоке, ни на Западе, даже близко не подошёл к видению Бахауллы. Только Он один, не имея ни одного из этих преимуществ, оставил нам письменное наследие, отлично выдержавшее испытание временем,— единственные произведения того периода, которые каждый год становятся только более и более актуальными в отношении мировых событий. Вы не найдёте в них тех признаков узости мышления, тех наивных заблуждений и грубых предрассудков, от которых так страдала общественная мысль того времени. Эти соображения побуждают нас серьёзно взвесить собственное объяснение этого феномена, данное Ба- хауллой: «Сие не от Меня, но от Того, Кто есть Всемогущий, Всезнающий».[258] Мастерское владение арабским языком Понимание Бахауллой проблем и обстоятельств грядущего века, несомненно, впечатляет. Однако как доказательство богодухновенного знания такое понимание, по общему признанию, может иметь лишь косвенное значение. В конце концов, мы всегда можем считать это просто серией фантастически удачных догадок. Можем ли мы указать какую-то конкретную, сугубо профессиональную совокупность знаний, которую Бахаулла явно освоил без изучения, и чтобы при этом нельзя было бы вывести эти знания просто путём гениальных логических умозаключений?

Далеко ходить в этих поисках нам не придётся — это арабский литературный язык. Абдул-Баха, обсуждая доказательства богодухновенности Бахауллы, упоминает Его виртуозное владение арабским как яркий пример врождённого знания:

Бахаулла никогда не изучал арабский язык; у Него не было наставника или учителя, и Он не ходил в школу. Тем не менее, красноречие и изящество Его благословенных выступлений на арабском, а также Его произведения на арабском языке, вызывали изумление у самых опытных знатоков арабского, и все признавали и соглашались, что Он владеет им непревзойдённо.[259] Этот момент заслуживает тщательного рассмотрения. Одна из первых вещей, которую узнаёт человек, начинающий изучение Веры бахаи,— это что Бахаулла писал как на персидском, так и на арабском языках. Этот факт, сам по себе, едва ли покажется удивительным: миллионы людей владеют двумя языками, как обучившись этому, так и благодаря влиянию среды. Для западного человека естественно считать, что персидский и арабский, наверное, похожи друг на друга и широко используются соотечественниками Бахауллы, а значит, Он, вероятно, овладел этими языками ещё в детстве. Такое предположение, однако, оказывается ошибочным в двух ключевых аспектах.

Во-первых, персидский и арабский не особенно похожи друг на друга. Они имеют схожие алфавиты, это правда (хотя в персидском имеется четыре дополнительных буквы), и оказали друг на друга некоторое взаимное влияние. Это отчасти обязано тому факту, что на них говорят в соседних странах. Более фундаментальная причина в том, что Ислам, преобладающая религия Персии, почитает священной книгой Коран, который был когда-то явлен именно на арабском языке. Но различия между ними кардинальны, и намного перевешивают любое внешнее сходство.

Во-первых, эти два языка даже не принадлежат к одной языковой семье: арабский язык относится к семитской группе, а персидский — к индоевропейской.

Во-вторых, арабский не очень широко используется в Персии, и мало кто на нём говорит; не говорили на нём и во времена Бахауллы. Ни дворянство, ни крестьянство, как правило, совершенно не знали этого языка. Единственными, для кого знание арабского языка считалось важным, были исламские священнослужители, которые использовали его в своих богословских штудиях Корана. Эти мусульманские богословы трудились в течение многих лет, чтобы освоить тонкости арабской грамматики и терминологии, а также его богатейшие литературные традиции. Большинство из них не считало достойным своего внимания никакое произведение, если только оно не было написано на арабском языке; и они имели обыкновение приправлять свои проповеди и выступления сложными арабскими выражениями, едва ли постижимыми для их паствы.

Конечно, можно приобрести практическое знание разговорного арабского языка, просто общаясь с людьми, которые говорят на нём. Именно так все дети учатся родному языку. Но у арабского языка есть одна особенность, которая приобретает чрезвычайную важность в связи с темой нашего исследования. «В арабском языке,— объясняет Филипп К. Хитти (Phillip K. Hitti),— следует проводить различие между письменной, или классической формой, и разговорным языком».[260] Разговорный арабский язык существует в форме множества местных диалектов или наречий, используемых в повседневной жизни, однако эти его формы редко фиксируются письменно. Все они весьма отличаются друг от друга. В отличие от них письменный арабский (также известный как «стандартный» или «официальный» арабский язык) одинаков во всём арабоговорящем мире. Поэтому именно он используется в литературе и технической документации, а также в дипломатической переписке. Он, однако, заметно отличается от любого устного наречия по своему лексикону, грамматике, синтаксису и стилистическим требованиям.* * Хотя она устная форма классического арабского языка редко используется при личном общении, её применяют на некоторых официальных мероприятиях, а Проще говоря, письменный и разговорный арабский отличаются достаточно, чтобы для всех практических целей их можно было считать двумя различными языками.

Это радикальное различие между письменной и устной речью имеет такие следствия, которые могут показаться странными человеку англоязычному. Значительная часть арабской художественной литературы, например, производит впечатление текста, написанного на двух языках,— классическом для повествования и местном наречии для диалогов. В некоторых книгах классическая форма языка используется по всему тексту, так что диалоги полностью утрачивают сходство с реальной речью; есть и такие книги, где автор использует только народный диалект. Мы привыкли к тому, что любой, кто хорошо говорит по-английски и знает орфографию в достаточной мере для того, чтобы записать всё это слово в слово, будет также и писать на превосходном английском языке. На самом деле, лучший совет, который преподаватель английского может дать ученику, это «говорите правильно, и пишите так, как говорите». Но это был бы ужасный совет для того, кто изучает арабский! Можно научиться разговаривать на арабском бегло или даже красноречиво и копировать свою речь на бумагу дословно. Тем не менее, это ни в малейшей мере не поможет такому человеку писать поарабски правильно или хотя бы просто вразумительно. Такой человек будет, с любой практической точки зрения, выглядеть совершенно неграмотным.

Чтобы научиться писать по-арабски приемлемо — не блестяще, а просто приемлемо,— потребуются годы дисциплинированного обучения. А. Ф. Л. Бистон (A.F.L. Beeston), автор книги «Арабский язык сегодня», категорически утверждает, что классический арабский, используемый на письме и в официальной речи, «должен изучаться в школе».[261] Правила и обычаи арабского языка весьма тонки, сложны и произвольны. Эти знания приобретаются только путём кропотливой зубрёжки; и здесь совершенно необходима хорошо структурированная программа обучения, которую следует проходить под руководством компетентного преподавателя. Человек, освоивший такую программу, овладеет базовой грамотой.

На порядок сложнее специализированный литературный арабский, который используется в мусульманских богословских трактатах. «На таком уровне знают арабский язык,— говорит «Энциклопедия Кольера»,— только высокообразованные люди».[262] Эта форма языка настолько трудна, что её правильное использование недоступно никому, кроме наиболее опытных сегодня всё чаще её можно услышать и на арабском радио. Радио, конечно, не существовало во времена Бахауллы. экспертов. Арабоязычные учёные, с детства знакомые с богатством и красотой этого языка, погружённые в его культуру и традиции, до конца своей жизни шлифуют свой профессионализм во владении им и открывают всё новые и новые глубины его неисчерпаемой сокровищницы.

Бахаулла, как было сказано выше, не имел никакой подготовки в арабском языке и никакого опыта, который помог бы Ему освоить используемые в нём сложные литературные правила. Тем не менее, начиная с самых первых дней Его сорокалетнего пророческого служения, Он писал попеременно на персидском и арабском языках, доказывая, что одинаково хорошо владеет ими обоими. Его арабские произведения — некоторые в прозе, другие в стихах,— не имеют себе равных ни с точки зрения литературной красоты, ни виртуозного владения стилем. Хотя Он часто нарушает законы композиции, предпочитая использовать собственный отличительный стиль, Его прекрасное владение устоявшимися шаблонами не вызывает сомнения. Вновь и вновь Он демонстрирует способность писать в любой классической или традиционной форме, строго придерживаясь самых жёстких требований.

Среди многих экспертов, которые дивились Его мастерству владения арабским, были теологи из духовной семинарии в Сулаймβнδййе, которые, как описано выше, устроили Ему самый настоящий экзамен во время Его пребывания в Курдистане. Получив удовлетворительные ответы на свои предварительные вопросы, они решили устроить проверку того, насколько Бахаулла владеет арабским языком. Вот ещё одна цитата из рассказа Шоги Эффенди:

Поражённые глубиной Его мудрости и широтой Его кругозора, они решили добиться от Него такого доказательства Его уникальной силы и знания (уже засвидетельствованного в их глазах), которое они смогли бы считать окончательным и бесповоротным. «Никто из мистиков, мудрецов и учёных,— заявили они, обращаясь к Нему с просьбой об этой дополнительной услуге,— до сих пор не смог написать стихотворение с теми рифмами и в том же размере, что отличают более длинную из двух од, называемых οаτδде-и Тβ’δййе, принадлежащих перу Ибн-и-Фβрида [известного египетского поэта]. Мы просим Вас написать для нас стихотворение с тем же размером и рифмами». Эта просьба была удовлетворена, и Бахаулла надиктовал не менее двух тысяч стихов в манере, указанной ими, из которых Он выбрал и позволил им сохранить сто двадцать семь, посчитав тематику остальных преждевременной и не соответствующей потребностям време- ни. Эти сто двадцать семь стихов и составили οаτδде-и Варπβ’δййе, столь хорошо знакомую и часто цитируемую среди Его арабоговорящих последователей.

Такова была их реакция на это чудесное явление прозорливости и гения Бахауллы, что они единогласно признали каждый стих этой поэмы наделённым силой, красотой и мощью, намного превосходящими всё, что содержится как в большой, так и в малой одах, сочинённых этим знаменитым поэтом.[263] Многие из Писаний Бахауллы, явленные как на персидском, так и на арабском языке, были переведены на английский язык. Читая эти переводы (особенно истинные шедевры Шоги Эффенди) можно получить некоторое представление о возвышенном красноречии и очаровании слога Бахауллы и разнообразии стилей, которыми Он владел. К сожалению, это именно что «некоторое представление», не более того: знатоки утверждают, что оригиналы во всех отношениях несравненно превосходят перевод. Шоги Эффенди описывает один из своих лучших переводов как «ещё одну попытку... хотя и крайне неадекватную... сделать шаг в направлении цели, которую всегда следует рассматривать как недостижимый идеал,— достойное изложение на другом языке непревзойдённых речений Бахауллы». Некоторые из наиболее сложных арабских творений Бахауллы, особенно поэтических, считаются практически неподдающимися переводу. Упомянутая выше οаτδде-и Варπβ’δййе — одно из них. Можно перефразировать смысл этих строк; но крайне сложно передать на чужом языке тонкие ритмические нюансы, которые наполняют этот смысл истинными красками. Поэтому те из нас, кто не может читать по-арабски, вынуждены полагаться на заявления знатоков,— так же, как исследователи Библии, если они не понимают по-древнегречески или не читают на иврите, вынуждены получать большую часть своих знаний от учёных, способных изучать рукописи в подлиннике.

Литературный арабский традиционно включает в себя тонкую игру слов, часто с преднамеренным нарушением грамматических правил для достижения желаемого эффекта. Коран, который арабы считают высшим образчиком стилистики, демонстрирует эту технику с неизменным изяществом. Этот приём сложнее, чем может показаться на первый взгляд: любой, кто попытается играть словами, не зная точно, что именно он делает, произведёт на свет языкового уродца,— неуклюжий и, может быть, вообще непонятный текст. В некоторых из Своих работ Бахаулла придерживается стандартов учебника со скрупулёзной точностью, в других же манипулирует ими или отбрасывает их,— и каждый раз это лишь увеличивает красноречивость Его послания. Например, Его собственные примечания к οаτδде-и Варπβ’δййе обращают внимание на пару очевидных отклонений от стандартной грамматики, но убедительно доказывают, что эти обороты в данном контексте полностью правильны.

Несмотря на абсолютно осознанный характер этих лингвистических решений и наличие авторитетных прецедентов, литературные эксперименты Бахауллы иногда становились объектом критики со стороны арабских пуристов. Ирония ситуации в том, что эти же самые пуристы осуждали Абдул- Баха (который выучил арабский под руководством Бахауллы) за противоположную практику — то есть строгое следование правилам грамматики.* Столкнувшись со столь откровенными двойными стандартами, Абдул-Баха воскликнул: «Что же нам делать? Они критикуют нас, если мы совершаем ошибки. Если мы не делаем ошибок, они всё равно критикуют нас!»[265] Выбор Бахауллой арабского для большинства Своих наиболее важных работ† был уместен по нескольким причинам. Во-первых, арабский традиционно считается в исламских странах (в том числе Персии) «языком Откровения», поскольку он используется в Коране. Во-вторых, сам Коран — книга почти магической красоты, заложившая основы могущественной цивилизации,— почитается в Исламе как литературное чудо, потому что Мухаммад, её Автор, был неграмотен. Бахаулла, конечно, не был неграмотен в арабском; но по человеческим меркам эти знания Ему приобрести было неоткуда. Повторив это достижение Мухаммада, Он продемонстрировал доказательство, которое на протяжении многих веков провозглашалось Его соотечественниками самым неопровержимым свидетельством чьей-либо пророческой миссии. Наконец, персидские муллы, многие из которых вполне объяснимо выступили против Него, считали арабский язык непременным отличительным знаком своего выдающегося положения,— знаком, который они полировали неустанно на протяжении всей своей жизни. Когда Бахаулла победил их на их собственном поле, лёгким движением руки превзойдя их высшие достижения, Он не только вызвал смятение в их рядах, но и продемонстрировал абсурдность выдвигаемых ими возражений.

* Почему Он решил это сделать, я могу только догадываться. Моя личная теория — что это был Его способ показать подчинённость собственных Писаний по отношению к Писаниям Его Отца.

† Персидский язык Бахауллы был не менее изысканным и грамотным, чем Его арабский. Этот факт, однако, не столь удивителен, так как персидский был Его родным языком, и, в отличие от арабского, Он хотя бы чуть-чуть изучал его в детстве.

Ураган красноречия Третий признак сверхчеловеческой природы знаний Бахауллы — это совершенно невероятная скорость и спонтанность процесса «явления» Его Писаний. Перечисляя «знáмения», указывающие на подлинность пророческой миссии Своего Отца, Абдул-Баха пишет:

И ещё среди знаков Его — чудо Его речей, красота Его слога, скорость, с которой Он являл Свои Писания... Самой жизнью твоей клянусь! Сие ясно как день для всякого, кто воззрит на сие оком справедливости.[266] Этот феномен,— документально подтверждённый, засвидетельствованный очевидцами и неоднократно описанный в их воспоминаниях,— невозможно адекватно объяснить никаким, даже самым блестящим, образованием. Любой человеческий разум, сколь бы ни был велик его потенциал, неизбежно выказывает свою ограниченность и подверженность ошибкам при определённых обстоятельствах,— если только он не пользуется поддержкой неких высших сил. Любой человек, написавший в своей жизни хоть один связный текст, знает, что приемлемый результат получается только методом проб и ошибок. Безусловно, некоторые авторы чрезвычайно плодовиты; некоторые из них способны работать долгие часы на высокой скорости и производить, большую часть времени, относительно качественный продукт. Но даже для этого талантливого меньшинства серьёзный писательский труд сопряжён с выполнением определённых требований.

Любому писателю необходимо предварительно обдумать и исследовать предмет, каждый иногда испытывает колебания и вынужден возвращаться назад для некоторой полировки и пересмотра готового текста. Любое произведение, написанное без выполнения этих важных условий, будет, в лучшем случае, более или менее шероховатым черновиком. Такая работа, сколь бы прекрасное общее впечатление она ни производила, будет неровной по качеству, будет страдать более или менее очевидными нестыковками и структурными несообразностями, а также общим отсутствием внимания к деталям. Вся история светской литературы показывает, что никакой обычный человек, сочиняя экспромтом, не может создавать совершенно законченные работы в любое время и при любых обстоятельствах. Даже самым талантливым писателям это не под силу.

Теперь давайте рассмотрим Откровение — форму композиции, которая, если она вообще существует, должна по определению быть продуктом бесконечного, всемогущего, всезнающего и совершенного Интеллекта. Предположительно такое Существо, пребывающее над временем и пространством и обладающее как всеобъемлющими знаниями, так и безграничным творческим потенциалом, всегда заранее знает, что именно Оно хочет передать нам через Своего человеческого посредника, и как именно следует сформулировать это сообщение, чтобы достичь нужного Ему эффекта.

Поэтому стилистические и семантические характеристики произведений Бахауллы представляют для нас значительный интерес. Большинство Его «трудов», строго говоря, не относятся к категории «Писаний» в буквальном смысле этого слова: они диктовались Им и записывались кем-то из секретарей, которые позже переписывали их начисто. Бахаулла затем проверял точность расшифровки стенограммы и прикладывал Свою печать или ставил подпись. Во время диктовки слова срывались с Его уст таким потоком, что изнемогали даже самые одарённые стенографисты. У Него почти никогда не было возможности предварительно обдумать или отрепетировать Свою речь, так как в основном это были ответы на письма, содержания которых Он никак не мог знать заранее. Во время диктовки Он не делал пауз, чтобы подобрать нужное слово, никогда не терял нити рассуждений и не требовал убрать уже записанную фразу с целью заменить её другой.

После расшифровки стенограммы Бахаулла проверял окончательный вариант, иногда добавляя заметки на полях или исправляя неправильно понятое секретарём слово. При этом, однако, Он никогда не пытался пересмотреть или отшлифовать надиктованный Им текст.* Когда нагрузка была слишком большой или поджимало время, Он иногда отказывался от личной проверки чистовика, вместо этого диктуя ту же Скрижаль второй раз по памяти, в то время как секретарь смотрел в корректуру и поправлял её, если это было необходимо.[267] * Бахаулла иногда адаптировал Свои предыдущие работы к новому контексту, незначительно редактируя их. Например, при подготовке к публикации Скрижали, изначально предназначавшейся для конкретного человека, Он мог изменить грамматическое время или род, опустить личные рекомендации, разъяснить намёки, которые были очевидны для первоначального адресата, и так далее. Таким образом, иногда в нашем распоряжении оказываются две подлинных, но слегка различающихся версии одной и той же Скрижали («Книга Несомненности» тоже относится к этой категории). Тривиальность этих изменений, равно как и их цель, вполне очевидна и не оказывает никакого влияния на достоинства рассматриваемой работы. Это ничем не напоминает то основательное редактирование собственных черновиков, которым неизбежно вынуждено заниматься большинство авторов (включая меня самого).

Бахаулла продолжал являть Свои Писания до конца Своей жизни, практически каждый день, причём нередко диктовка продолжалась несколько часов кряду. Например, за два дня и две ночи Он явил Китаб-и-Иган («Книгу Несомненности»), одну из главных Своих работ.* Почти всегда эта работа велась в крайне неблагоприятных условиях — Бахаулла часто был слаб от голода или болезни, или физически вымотан; или страдал от нападок могущественных врагов, и несколько раз был на грани смерти в результате их происков.

Он Сам уподобляет этот процесс «щедрому ливню»,[268] замечая при этом:

Таковы излияния... из облаков Божественной Благодати, что в течение часа является эквивалент тысячи стихов.[269].