Третье узничество Баба проходило в крепости Чихрик, Бахауллы — в Сийах-Чаль27 Тегерана. Баб, Чьи испытания и муки чуть ли не всякий раз предшествовали испытаниям Бахауллы, пожертвовал Собой во искупление Своего Возлюбленного от опасностей, что окружали эту драгоценную Жизнь; в то время как Бахаулла, со Своей стороны, не желая, дабы Тот, Кто столь сильно любил Его, был единственным Страдальцем, — на каждом шагу разделял чашу, которой касались уста Баба. Такой любви вовек не видывало ни одно око, да и ни одно смертное сердце не постигало такой взаимной преданности. Если бы ветви всякого древа обратились в перья и все моря — в чернила, а земля и небеса свернулись в единый свиток, то необъятность этой любви по-прежнему осталась бы неизведанной, а глубина этой преданности — неизмеримой. Некоторое время Бахаулла и Его спутники пребывали заключенными в одной из комнат, что были частью масджид. Временный губернатор, который решительно вознамерился защитить своего Узника от нападок закоренелого врага, тайно поручил своим слугам проделать, в неурочный час, проход в стене того помещения, где содержались пленники, и немедленно перевести их Предводителя в его дом. Он лично сопровождал Бахауллу в свои покои, когда выскочил сиййид и, осыпая Его неистовой бранью, замахнулся дубиной, которую сжимал в руке, чтобы ударить Узника. Тотчас же вмешался временный губернатор и, взывая к нападавшему, «заклинал его Пророком Божиим» попридержать руку. «Что?! — взорвался сиййид. — Как посмели вы освободить человека, заклятого врага Веры наших отцов?» Между тем вокруг него собралась толпа негодяев и своими издевательскими насмеш25 Н а м а з - х а н а (перс.) — букв.: «молитвенный дом». 26 Ш а й х а л - И с л а м (араб.) — букв.: «старейшина Ислама». — Примеч. ред. 27 С и й а х - Ч а л ь (перс.) — букв.: «черная яма», подземная темница, куда заточили Бахауллу. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета ками и ругательствами усилила шум, который он поднял. Несмотря на растущее смятение, слуги временного губернатора смогли благополучно проводить Бахауллу в покои своего господина, проявив на сей раз мужество и присутствие духа, что было поистине удивительно. Невзирая на возмущение черни, остальные узники были доставлены в здание правительства и тем самым избежали грозившей им опасности. Временный губернатор принес многочисленные извинения Бахаулле за то обхождение, которым люди Амоля пожаловали Его. «Если б не вмешалось Провидение, — сказал он, — никакая сила не освободила бы Вас из-под власти этих злых людей. Если б не действенность клятвы, которую я дал, рискуя собственной жизнью ради Вас, я бы тоже пал жертвой их насилия и был растоптан их ногами». Он горько посетовал на возмутительное поведение сиййидов Амоля и осудил низость их характера. Он поведал, что сам постоянно страдал от последствий их коварных умыслов. Он стал с преданностью и любовью служить Бахаулле, и нередко случалось, что в ходе разговора с Ним замечал: «Я отнюдь не считаю Вас пленником у себя дома. Думаю, этот дом был построен именно для того, дабы предоставить Вам укрытие от козней Ваших недругов».

Правительство шаха обсуждало самые решительные меры, чтобы раз и навсегда избавить страну от проклятия, обрушившегося на нее. Как только Бахаулле даровали свободу, Ему было вручено решение правительства, в котором сообщалось, что в течение месяца с момента выхода приказа Он со Своей семьей должен покинуть Тегеран и уехать за пределы Персии. Российский полномочный министр, узнав о действиях, которые собиралось предпринять правительство, вызвался взять Бахауллу под свою защиту и пригласил Его в Россию.

Я слышал, как Сам Бахаулла рассказывал следующее: Ни один узник вовек не удостаивался такого обхождения, кое Я встретил со стороны временного губернатора Амоля. Он относился ко Мне с величайшей предупредительностью и почтением. Я был окружен его щедрой заботой, и всему, что касалось Моей безопасности и удобства, уделяли пристальнейшее внимание. Все же Мне нельзя было выходить за ворота дома. Мой хозяин боялся, что губернатор, состоявший в родстве с ‘Аббасом Кули-ханом Лариджани, мог возвратиться из крепости Табарси и навредить Мне.Я старался рассеять его опасения. «То же Всемогущество, — уверял его Я, — что вызволило Нас из рук смутьянов Амоля и сподобило Нас удостоиться от вас такого гостеприимства в сем доме, может преобразить сердце губернатора и побудить его отнестись к Нам с таким же уважением и любовью». Однажды ночью нас вдруг разбудили крики людей, что собрались за воротами дома. Дверь открыли и объявили, что в Амоль вернулся губернатор. Наши спутники, кои ожидали новых нападок в отношении себя, были глубоко потрясены, услышав голос губернатора, укоряющего тех, кто так жестоко оскорбил Нас в день Нашего прибытия. «Почему, — доносилось до Нас его громогласное увещевание, — сии жалкие негодяи решили обойтись столь неуважительно с гостем, чьи руки связаны и который не имел возможности защищаться? Как они оправдаются за то, что требовали, дабы его немедленно предали смерти? Какие у них доказательства в поддержку своего утверждения? Если они искренне притязают на то, что преданы Исламу и пекутся о его интересах, то пусть отправятся в крепость шайха Табарси и там покажут свою способность защищать Веру, за поборников которой они выдают себя». Героизм защитников крепости, какой губернатору Амоля довелось увидеть, полностью преобразил его разум и сердце. Губернатор возвратился исполненный восхищения Делом, которое он прежде презирал и развитию которого всеми силами препятствовал. Зрелище, свидетелем которого стал губернатор, укротило его гнев и умерило его гордыню. Смиренно и почтительно он подошел к Бахаулле и извинился за дерзость жителей города, которым ему выпало управлять. Губернатор служил Бахаулле с величайшей преданностью, совершенно пренебрегая собственным положением и чином. Он горячо восхвалял муллу Хусайна и рассуждал о его находчивости, отваге, сноровке и благородстве души. Несколько дней спустя губернатор сумел устроить благополучный отъезд Бахауллы и его спутников в Тегеран. Намерению Бахауллы разделить участь защитников крепости шайха Табарси не суждено было сбыться. Хотя Он Сам горячо желал оказать осажденным всяческую поддержку, на какую Он только был способен, по непостижимой воле Провидения Его миновал печальный удел, что вскоре выпал главным участникам той достопамятной битвы. Если бы Бахаулле удалось добраться до крепости, если бы Ему позволили присоединиться к тому героическому отряду, то как бы Он смог исполнить Свое предназначение в великой драме, которую Ему предстояло развернуть? Как бы сумел Бахаулла довести до конца работу, столь славно задуманную и столь дивно начатую? Он находился в расцвете сил, когда до Него донесся приНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета зыв из Шираза. В возрасте двадцати семи лет Бахаулла поднялся, дабы посвятить Свою жизнь служению этому призыву, бесстрашно присоединился к его Учению и стяжал известность выдающимся вкладом, который Он внес в его распространение. Все усилия были для Него осуществимы благодаря мощи, которой Он был наделен, и любые жертвы Бахаулла преодолевал благодаря преданности, которой одухотворяла Его вера. Он отбросил прочь всякое помышление о славе, богатстве и положении, дабы достичь цели, к которой стремился всем сердцем.

Смерть сиййида Казима привела к тому, что враги его вновь начали свою деятельность. Жаждущие власти и ободренные его кончиной, повергшей в уныние его последователей, они снова предъявили свои претензии и решили удовлетворить свои амбиции. На некоторое время страх и беспокойство охватили сердца верных последователей сиййида Казима, но их печаль рассеялась с возвращением муллы Хусайна-и Бушр’и, с честью выполнившего миссию, возложенную на него учителем. Мулла Хусайн вернулся в Кербелу в первый день муаррама 1260 г. Хиджры 1. Он ободрил и утешил опечаленных последователей своего возлюбленного вождя, напомнил им о его твердом обещании и призвал их к неусыпной бдительности и пламенным усилиям в поисках скрытого Возлюбленного. Проживая недалеко от дома сиййида Казима, он в течение трех дней непрестанно принимал у себя множество опечаленных людей, которые спешили выразить ему, как главному представителю учеников сиййида, свое горе и свою скорбь. Затем он пригласил к себе нескольких самых выдающихся и надежных собратьев-учеников и осведомился у них о желаниях и последних наставлениях покойного вождя. Они ответили, что сиййид неоднократно и настойчиво требовал от них покинуть свои дома, рассеяться повсюду, очистить сердца от любых суетных желаний и посвятить себя поискам Того, вернулся в Кербелу. В самый день своего прибытия он заболел и оказался прикован к постели. Его враги распространили слух, будто он был отравлен губернатором Багдада. Однако это была откровенная клевета и неприкрытая ложь, ибо губернатор питал безусловное доверие к сиййиду Казиму и всегда считал его высокоодаренным вождем, наделенным острой проницательностью и безупречным характером. В день ‘Арафа, в 1259 г. Хиджры, в почтенном возрасте шестидесяти лет сиййид Казим, как и предвещало видение скромного пастуха, распрощался с этим миром, оставив после себя группу искренних и преданных учеников, которые, очистившись от всех мирских желаний, отправились на поиски обещанного Возлюбленного. Священные останки сиййида Казима были погребены во дворе святилища имама Хусайна. Эта смерть породила в Кербеле почти такое же смятение, каким был охвачен город в предыдущем году 22, накануне дня ‘Арафа, когда победоносные враги взяли штурмом ворота крепости и предали смерти большое число осажденных жителей. Но если год тому назад его дом служил мирным и безопасным убежищем для осиротевших и бесприютных людей, то теперь он превратился в дом горя, где те, кого он при жизни поддерживал и утешал, оплакивали его смерть и скорбели о его уходе 23.

22 «При жизни сиййида Казима доктрина шайитов настолько распространилась по всей Персии, что в одной лишь провинции Ирак было более ста тысяч муридов» (Journal Asiatique. 1866. Vol. 7. P. 463). 23 «Здесь заканчивается история основания шайизма — или, по крайней мере, его единства, ибо после смерти сиййида Казима он распался на два направления. Одно из них, под именем бабизм, расцвело — как того и следовало ожидать, учитывая силу движения, основанного шайхом Амадом,— тем самым исполнив надежды обоих наставников, если верить их предсказаниям. Второе же, под руководством Карим-хана-и Маджара-и Кирмани, продолжило борьбу против шиизма, однако всегда, во избежание опасности для себя, внешне маскировалось под ина-‘ашаризм. Если для Карим-хана Баб и Его последователи являются нечестивцами и отступниками, то для бабидов Карим Жан есть не кто иной, как Антихрист, или Диджжал, предсказанный Муаммадом» (Nicolas A. L. M. Essai sur le Shaykhisme II. P. 31). 1 22 января 1844 г. В связи с тем, что над миром только что занялась Заря шестидесятого года, засвидетельствовавшего рождение обещанного Откровения, было бы уместно сейчас отклониться от темы и привести некоторые предания Муаммада и имамов Веры, содержащие ясные указания на этот год. На вопрос относительно года появления МаТима имам Джа‘фар, сын Муаммада, ответил так: «В шестидесятом году будет явлено Его Дело и повсюду будет оглашено Имя Его». В трудах знаменитого ученого Муйи’дДин-и ‘Араби мы находим много упоминаний как о годе пришествия, так и об имени обещанного Богоявления. Среди них такие: «Священниками и сторонниками Его Веры будут персияне»; «В Его имени имя Хранителя [‘Али] предшествует имени Пророка [Муаммада]»; «Год Его Откровения выражается числом, равным половине наименьшего числа, которое делится на все девять цифр (2520)». Мирза Муаммад-и Ахбари в своих поэмах, повествующих о годе Явления, делает следующее предсказание: В году Ларс [численный эквивалент букв которого 1260] земля озарится Его светом, а в году Ларасих [1265] мир наполнится Его славой. Если ты доживешь до года Лараси [1270], то увидишь, как племена, правители, народы и Вера Божия — все будет возрождено. В предании, которое приписывают имаму ‘Али, Повелителю правоверных, также говорится: В году Ларс будет посажено Древо Божественного руководства. Мулла Хусайн, исполнив свою обязанность, состоявшую, как он чувствовал, в том, чтобы ободрять и пробуждать своих собратьев-учеников, отправился из Кербелы в Неджеф. С ним были его брат Муаммад-Жасан и его племянник Муаммад-Бакир, сопровождавшие его повсюду с того времени, как он посетил родной город Бошруйа в провинции ’орасан. Прибыв в Масджид-и Куфа, мулла Хусайн решил провести здесь сорок дней в уединении и молитве. Постом и бдениями он готовил себя к священному предприятию, которое ему вскоре предстояло. В этом богослужении принимал участие только его брат, а племянник, по2 Коран 29:69 (пер. И.Ю.Крачковского). о Чьем пришествии он так часто говорил. «Он нам сказал,— заявили они,— что Тот, Кого мы ищем, уже явлен: “Завесы, вставшие между Ним и вами, таковы, что только вы сами, благодаря усердному поиску, сможете разорвать их. Только старанием, молитвенными трудами, чистыми побуждениями и целеустремленностью сможете вы разорвать их. Разве не явил Бог в Своей Книге такие слова: "A тex, которые усердствовали за Hac,— Mы поведем пo Haшим пyтям?"”» 2 «Почему же тогда,— заметил мулла Хусайн,— вы решили задержаться в Кербеле? Почему не разошлись вы, почему не воспрянули для исполнения его горячего призыва?» «Мы признаем свое нерадение,— был ответ,— и мы все свидетельствуем о твоем величии. Мы настолько верим тебе, что если ты объявишь себя Обетованным, то покоримся немедленно и без малейшего колебания.

Мы клянемся тебе в нашей верности и обещаем исполнить все, что ты прикажешь». «Боже упаси! — воскликнул мулла Хусайн.— Не подобает мне, праху земному, равняться с тем, кто есть Господь господствующих! Если бы вы были знакомы с тоном и языком высказываний сиййида Казима, вы бы никогда не изрекли подобных слов. Ваша первая обязанность, равно как и моя,— держась духа и буквы выраженной им воли, воспрянуть для осуществления последних слов нашего возлюбленного вождя». Сказав эти слова, он тут же встал со своего места и отправился к мирзе Хасан-и Гаухару, мирзе Муиту и другим известным последователям сиййида Казима. Всем и каждому он смело передал последнюю волю вождя, подчеркнул неотложность исполнения их обязанностей и призвал их подняться и приступить к ним, но полученные от них ответы были недостойны и уклончивы. «Наши враги,— заметил один,— многочисленны и сильны. Мы должны остаться в этом городе и охранять место, которое опустело со смертью нашего вождя». Другой сказал: «А я должен остаться здесь и позаботиться о детях, оставленных сиййидом Казимом». Мулла Хусайн сразу понял, что его усилия напрасны. Убедившись в их небрежении, слепоте и неблагодарности, он не сказал им больше ни слова и ушел, оставив их наедине с суетными устремлениями. нежностью обнял муллу Хусайна, словно тот был Его старым и близким другом. Мулла Хусайн подумал сначала, что это один из учеников сиййида Казима, который, узнав о его приближении к Ширазу, вышел навстречу, чтобы поприветствовать его. Мирза Амад-и Мазвини, мученик, не раз слышавший, как мулла Хусайн рассказывал первым последователям Веры об этом волнующем историческом разговоре с Бабом, вот что поведал мне: Неоднократно и живописно описывал мулла Хусайн подробности этой замечательной беседы: «Юноша, встретивший меня за воротами Шираза, осыпал меня знаками любви и нежной доброты. Он сердечно пригласил меня к Себе домой, предлагая мне отдохнуть после утомительного путешествия. Я просил Его извинить меня, объясняя, что мои спутники уже устроили мое пребывание в городе и сейчас ожидают моего возвращения. “Поручи их Божией заботе,— был Его ответ.— Он, без сомнения, защитит и охранит их”. Произнеся эти слова, Он велел мне следовать за Ним. Любезный и одновременно властный тон, каким обращался ко мне этот изумительный Юноша, глубоко впечатлил меня. Следуя за Ним, я обратил внимание на Его походку, очаровательный голос и величественную осанку, укрепившие мое первое впечатление от этой неожиданной встречи. Скоро мы очутились у ворот скромного дома. Он постучал в дверь, которую нам открыл слуга-эфиоп. “Bxoдитe cюдa c миpoм в бeзoпacнocти!”3— сказал Он мне, переступая порог и подавая знак следовать за Ним. Это приглашение, изреченное с могуществом и величием, глубоко впечатлило меня. Я посчитал хорошим предзнаменованием то, что ко мне обратились с этими словами на пороге самого первого дома, посещенного мною в Ширазе,— городе, сама атмосфера которого уже произвела на меня неописуемое впечатление. “Возможно ли,— размышлял я,— чтобы посещение этого дома приблизило меня к Цели моего путешествия? Ускорит ли оно окончание периода страстного желания, ревностных поисков и томительного ожидания, неизбежного в таком путешествии?” Войдя в дом и следуя за моим Хозяином в Его комнату, я ощутил, как все мое существо исполмогавший им в их ежедневных потребностях, соблюдал посты, в свободные часы присоединяясь к ним для совершения молитв. Тишина их уединения была неожиданно нарушена прибытием муллы ‘Али-йи Бастами, одного из самых выдающихся последователей сиййида Казима.

кликнул он.— Члены этого досточтимого собрания, вас беру я в свидетели. Никогда прежде до сего дня не был я, в глубине своей души, твердо убежден в правоте Ислама. Отныне, благодаря разъяснению, что написал этот Юноша, я объявляю себя крепко верующим в религию Апостола Божия. Я торжественно провозглашаю свою убежденность в том, что этот Юноша наделен сверхъестественной силой, даровать которую не в силах никакое обучение». С этими словами он закрыл собрание. Растущая популярность Баба возбудила негодование духовных властей Исфахана, с беспокойством и завистью следивших за тем, как этот неученый Юноша постепенно начинает властвовать над мыслями и сознанием их последователей. Они твердо уверовали в то, что если не воспрянут и не остановят волну народного энтузиазма, сам фундамент их существования будет подорван. Более здравомыслящие среди них сочли благоразумным воздержаться от проявления открытой враждебности как против Него Самого, так и против Его учения, ибо подобное поведение, как они считали, только подняло бы Его престиж и укрепило бы Его положение. Смутьяны, однако, стали активно распространять самые сумасбродные слухи относительно характера Баба и сути Его заявлений. Вскоре эти рассказы достигли Тегерана и были доведены до сведения аджи мирзы Акаси, великого вазира Муаммад-шаха. Этот надменный и властолюбивый министр обеспокоенно размышлял над возможностью того, что в один прекрасный день государь решит подружиться с Бабом, и это решение, по его мнению, неизбежно повлечет за собой его собственное падение. Кроме того, аджи опасался, как бы му’тамид, пользующийся доверием шаха, не устроил свидание монарха с Бабом. Он прекрасно понимал, что если такое свидание произойдет, то впечатлительный и мягкосердечный Муаммад-шах будет совершенно покорен притягательностью и новизной этого вероучения. Побуждаемый такими размышлениями, он отправил строгое письмо имаму-джум‘а, в котором укорял его за халатное отношение к возложенной на него обязанности защищать интересы Ислама.

«Мы ожидали от Вас,— написал ему аджи мирза Акаси,— что Вы всеми силами будете сопротивляться любому делу, противоречащему высшим интересам государства и нароо котором мы уже упоминали. Мирза Ибрахим был другом имама-джум‘а, близко общался с ним и управлял всеми его делами. В этот вечер в честь Баба был устроен невероятно величественный банкет. Многие вспоминали потом, что ни чиновники, ни аристократия города никогда не устраивали пир настолько роскошный и блистательный. Султан аш-Шухада и его брат, Мабб аш-Шухада, одному из которых было тогда девять, а другому одиннадцать лет, прислуживали гостям на банкете и удостоились особого внимания со стороны Баба. В этот вечер, во время ужина, мирза Ибрахим обратился к своему Гостю и сказал: «У моего брата, мирзы Муаммада-‘Али, нет детей. Я прошу Вас помолиться за него и исполнить его сердечное желание». Баб взял часть поданной ему пищи, Своей рукой положил ее на тарелку и передал хозяину, сказав, чтобы он отнес ее мирзе Муаммаду-‘Али и его жене. «Пусть они оба вкусят сего,— сказал Он.— Их желание исполнится». Благодаря этой порции еды, которую Баб соблаговолил даровать жене мирзы Муаммада-‘Али, она зачала и в должный срок родила девочку, впоследствии вступившую в брак с Величайшей Ветвью 6; в этом союзе воплотились самые заветные желания ее родителей. Высокие почести, оказываемые Бабу, еще сильнее разожгли в Суламах Исфахана враждебные чувства. С тревогой наблюдали они повсюду свидетельства того, что Его всеохватное влияние проникает в твердыню ортодоксии и выбивает у них почву изпод ног. Они созвали собрание и на нем составили документ, согласно которому Баб приговаривался к смерти. Этот документ был подписан и заверен печатями всех духовных вождей города. Все они согласились с этим приговором, за исключением аджи сиййида Асадаллаха и аджи Муаммада-Джа‘фара-и Абадийи, отказавшихся связать свои имена с текстом столь оскорбительного документа. Имам-джум‘а хотя и отказался подписать смертный приговор Бабу, решил, движимый трусостью и амбициями, добавить к этому документу такое свидетельство, написанное его собственной рукой: Свидетельствую, что в период моего общения с этим юношей я не заметил ни одного действия, которое могло бы указать Еаджи Муаммад-Джа‘фар послушался этого совета и отказался принять приглашение губернатора. Муаммад Михди, мирза Хасан-и Нури и некоторые другие, презревшие этот совет, в назначенный час явились в дом му’тамида. По просьбе хозяина дома мирза Хасан, известный платонист, попросил Баба разъяснить ряд темных философских вопросов, связанных с «‘Аршиййа» муллы Дадры, смысл которых могли постичь лишь немногие. Простым и чуждым условностей языком Баб ответил на каждый из его вопросов. Мирза Хасан, хотя и не понял смысла полученных им ответов, все же осознал, насколько убога ученость так называемых «толкователей» учений Платона и Аристотеля из современных ему научных школ пред знаниями этого Юноши. Муаммад Михди, в свою очередь, задал Бабу несколько вопросов относительно некоторых аспектов исламского законодательства. Не удовлетворившись полученными ответами, он начал попусту препираться с Бабом, однако вскоре был вынужден замолчать, ибо му’тамид, прервав его речь, обратился к одному из слуг, велев тому зажечь фонарь и немедленно проводить Муаммада Михди домой. Впоследствии му’тамид поделился с имамомджум‘а своей тревогой: «Я боюсь интриг врагов Сиййида-и Баба,— сказал он ему.— Шах вызвал Его в Тегеран. Мне приказано обеспечить Его отъезд.

Тот же, у кого есть хоть малейшее сомнение и страх, пусть бежит прочь отсюда. Пусть он тотчас уйдет, прежде чем враг вновь соберет свое войско и нападет на нас. Вскоре нам перекроют путь; очень скоро мы столкнемся с тяжелейшими испытаниями и станем жертвой ужасающих несчастий». В ту же ночь, когда Куддус изрек это предостережение, сиййид из Кума, мирза Хусайн-и Мутавалли вознамерился предать своих сотоварищей. «Отчего же, — писал он ‘Аббасу Кули-хану ЛаридНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета жани, — вы не довершили начатого было дела? Вы уже расправились с грозным противником. Покончив с муллой Хусайном, который был движущей силой за этими стенами, вы уничтожили оплот, на котором зиждились неприступность и надежность крепости. Коль выждете еще один день, вы непременно стяжаете лавры победы. Ручаюсь, не более чем с сотней человек вы за два дня сумеете захватить крепость и взять в плен ее обитателей. Они изнурены муками голода и переживают ужасные испытания». Запечатанное письмо было вверено некоему сиййиду ‘Али Заргару, который, забрав с собой долю риса, полученную от Куддуса, тайком покинул крепость в полночный час и доставил послание ‘Аббасу Кули-хану, с которым он уже был знаком. Весть настигла того, когда он укрылся в деревне, расположенной в четырех фарсангах от крепости, и не знал, надлежит ли ему вернуться в столицу и предстать перед государем после столь унизительного поражения или отправиться к себе домой в Лариджан, где его, несомненно, станут осыпать упреками родственники и друзья. ‘Аббас Кули-хан только что поднялся с постели, когда на восходе сиййид привез ему письмо. Сообщение о смерти муллы Хусайна придало ему решимости. Опасаясь, как бы гонец не принялся распространять известие о смерти столь доблестного противника, ‘Аббас Кули-хан тотчас же убил его, а затем изловчился каким-то странным образом отвести от себя подозрения в убийстве. Замыслив сполна воспользоваться бедственным положением и истощением сил осажденных, он немедленно предпринял необходимые приготовления, дабы возобновить нападение. За десять дней до Нау-руза он разбил лагерь в полуфарсанге от крепости и удостоверился в правдивости послания, что ему доставил вероломный сиййид. ‘Аббас Кули-хан, в надежде стяжать себе всевозможные почести после окончательного разгрома врагов, не стал разглашать полученные им сведения даже своим ближайшим военачальникам. Едва забрезжил день, как он поднял свое знамя и, ступая во главе двух полков, пешего и конного, окружил крепость и приказал своим людям открыть огонь по стражам, охранявшим башни. «Предатель, — сообщил Куддус мирзе Мухаммаду Бакиру, который торопливо доложил ему о серьезности положения, — известил ‘Абба са Кули-хана о смерти муллы Хусайна.

‘Улама тем временем рьяно принялись подстрекать чернь, побуждая ее поддержать их борьбу. Как только лазутчики прибыли в квартал, где жил Худжжат, они неожиданно столкнулись с мир Салахом, одним из его наиболее ярых приверженцев, который вместе с семью вооруженными товарищами решительно воспрепятствовал их продвижению. Он спросил Асадаллаха, куда тот держит путь; получив оскорбительный ответ, мир Салах выхватил из ножен меч и с криком «Йа Сахиб аз-Заман!» бросился на него, ранив того в лоб. Смелость мир Салаха, несмотря на мощные доспехи, в которые обрядился его противник, испугала всю шайку и заставила негодяев разбежаться в разные стороны. Клич, который отважный защитник Веры возвысил в тот день, впервые прозвучал в Зенджане и всполошил весь город. Губернатор, придя в ужас от его невероятной мощи, спросил, что мог означать этот крик и чей голос посмел его издать. Его глубоко потрясла весть о том, что это был клич сотоварищей Худжжата, которым они призывали на помощь Ка’има в час беды. Вскоре остатки той перепуганной своры встретили шайха Мухаммада Тубчи, в котором они сразу же признали одного из своих заклятых врагов. Заметив, что он безоружен, те напали на него и, ударив его топором, оказавшимся у кого-то из них, разбили ему голову. Они доставили шайха Мухаммада Тубчи к губернатору, и едва раненого положили на землю, как некий сиййид Абу ал-Касим, один из присутствовавших там муджтахидов Зенджана, бросился вперед и вонзил ему в грудь перочинный нож. Губернатор тоже, обнажив меч, нанес раненому удар в рот; за ним последовали слуги, которые своим оружием прикончили несчастную жертву. Когда их Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета удары сыпались на него, было слышно, как он говорил, невзирая на страдания: «Благодарю Тебя, о мой Боже, за то, что удостоил меня мученического венца».

Пища сотоварищей, увы, к этому времени сводилась к мясу лошадей, которых они захватили с собой из покинутого противником лагеря. С непоколебимой стойкостью переносили они невзгоды, что отовсюду обрушивались на них. Сердца их горели устремлениями Куддуса; все остальное не имело особого значения. Ни суровость их бедствий, ни постоянные угрозы со стороны врага ничуть не заставили их сойти со стези, которую столь героически проложили их почившие спутники. Нашлись немногие, кто позже дрогнул в самый тяжкий час испытаний. Однако малодушие, которое эта незначительная горстка была вынуждена проявить, бледнело пред сиянием, что исходило от сонма смелых единоверцев в минуты рокового исхода. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Принца Михди Кули-мирзу, который расположился в Сари, привело в неописуемый восторг известие о поражении, постигшем войско под непосредственным командованием его сослуживца ‘Аббаса Кули-хана. Хотя и сам жаждал истребления отряда, который укрылся за стенами крепости, принц Михди Кули-мирза обрадовался, узнав, что его соперник не сумел одержать победу, о которой он мечтал. Принц тотчас же написал в Тегеран и потребовал, дабы в окрестности твердыни без промедления доставили снаряды и артиллерию на верблюдах со всем необходимым снаряжением, ибо на сей раз он был полон решимости окончательно покорить стойких обитателей крепости.

Пока враги готовились к очередному и еще более яростному нападению на их твердыню, сотоварищи Куддуса, совершенно не замечая нескончаемых бед, что обрушивались на них, преисполненные радости и благодарности, встречали наступление Нау-руза. Во время этого празднества они воздавали благодарение и хвалу Всемогущему за неисчислимые благословения, которые Он ниспосылал им. Невзирая на мучительный голод, они предавались песням и веселью, полностью презрев грозящую им опасность. Крепость оглашалась славословием и восхвалением, которые днем и ночью лились из сердец этого ликующего отряда. Стих «Свят, свят, Господь Бог наш, Господь ангелов и духа», что беспрестанно слетал с их уст, укрепил их воодушевление и возродил их отвагу. Из всего скота, пригнанного ими в крепость, осталась лишь корова, которую приберег хаджи Насир ад-Дин-и Казвини; ее молоко он каждый день превращал в запеканку к столу Куддуса. Не желая лишать своих изголодавшихся друзей их доли яства, что его преданный товарищ готовил для него, Куддус, отведав несколько чайных ложек этого блюда, неизменно разделял остальное меж ними. Нередко слышали, как он замечал: «С уходом муллы Хусайна мне не доставляет радости ни мясо, ни питье, приготовленные для меня. Сердце обливается кровью, когда я вижу вокруг себя моих голодных соратников, истощенных и изнуренных». Несмотря на такую тяжелую обстановку, Куддус неукоснительно продолжал разъяснять в своем толковании смысл буквы Сад слова Самад и увещевать друзей упорствовать в своих героических деяниях до последнего вздоха. Утром и вечером пред собравшимися верующими мирза Мухаммад Бакир читал нараспев стихи из того толкования, что оживляло их дух и воскрешало их надежды. Вот о чем, слышал я, поведал мулла мирза Мухаммад-и Фуруги: Богу ведомо, что мы перестали жаждать пищи. Думы наши уже не обременяли заботы о хлебе насущном. Чарующая мелодия тех строк столь захватила нас, что, случись нам годами пребывать в этом состоянии, никакие следы усталости и утомления не смогли бы охладить наш пыл или омрачить наше счастье. А когда, бывало, отсутствие пропитания подтачивало наши жизненные силы и ослабляло нашу мощь, мирза Мухаммад Бакир спешил к Куддусу, дабы сообщить ему о нашем бедственном положении. Мимолетный взгляд на лик Куддуса, чудотворность его слов, когда он проходил меж нами, обращали наше уныние в великую радость. И столь укрепились мы духом, что, появись вдруг пред нами неприятельские войска, у нас нашлись бы силы одолеть их. В день Нау-руза, который пришелся на двадцать четвертое число месяца раби‘у’с-сани 1265 г. Хиджры7, Куддус в письменном послании к своим соратникам намекнул о приближении таких испытаний, какие приведут к мученической смерти многих его друзей. Несколько дней спустя неисчислимое войско, возглавляемое принцем Михди Кули-мирзой, поддерживаемое объединенными силами Сулайман-хана Афшара, ‘Аббаса Кули-хана Лариджани и Джа‘фара Кули-хана, которому помогали около сорока других военных чинов, разбило лагерь рядом с крепостью и стало в непосредственной близости от нее возводить линию окопов и заграждений. В девятый день месяца Баха военачальник приказал тем, кто отвечал за его артиллерию, открыть огонь по осажденным.

В действительности же тюрьма стала местом, засвидетельствовавшим первые проявления Движения, Автором которого должен был стать Бахаулла, — Движения, которому было суждено сначала обрести известность в Багдаде, а позже быть оглашенным из города-тюрьмы Акка шаху, как и другим правителям и коронованным особам мира. Насир ад-Дин-шах даже представить не мог, что самим актом вынесения приговора об изгнании Бахауллы он помогал развитию неукротимого Замысла Бога и что сам он был всего лишь инструментом в исполнении этого Плана. Он не осознавал, что по завершении своего Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета правления станет свидетелем возрождения тех сил, которые он столь упорно пытался истребить, — возрождения, которое произойдет с такой жизненной силой, какую он не видел в этой Вере даже в час ее самого горького отчаяния. Не только в пределах границ его собственного государства, не только на соседних территориях Ирака и России, но и на востоке — в Индии и в Египте, как и на западе — в европейской части Турции, воскрешение Веры, какого он не ожидал, пробудило его от иллюзий, которые он столь упоенно питал.

Прошло шестнадцать лунных месяцев, без двадцати двух дней, с момента мученической смерти Баба, когда, в день ‘Арафа8 1267 г. Хиджры9, проходя мимо ворот внутреннего двора гробницы имама Хусайна, я впервые увидел Бахауллу. Смогу ли я описать лик, который узрел? Красота этого лица, эти тонкие черты, которых не описать ни кистью, ни пером, Его проницательные глаза, ласковое выражение лица, достоинство осанки, приятная улыбка, черные как смоль длинные волосы — все это произвело на мою душу неизгладимое впечатление. В то время я был уже стариком, согбенным годами. С какой любовью подошел Он ко мне! Он взял меня за руку и тоном, в котором сквозили одновременно власть и красота, сказал: «Сегодня Я хочу, чтобы все в Кербеле узнали, что ты баби». По-прежнему держа меня за руку, Он продолжал разговаривать со мной. Мы прошли всю базарную улицу, и в конце Он сказал мне: «Слава Богу, что ты остался в Кербеле и своими собственными глазами увидел лик обещанного Хусайна». Мгновенно вспомнил я обещание, данное мне Бабом. Считая, что это обещание касалось далекого будущего, я никому не рассказывал о нем. Слова Бахауллы глубоко тронули меня. Немедленно мне захотелось объявить этому беспечному народу, со всей силой моей души, о пришествии обещанного Хусайна. Но Он велел мне сдержать волнение и не выдавать моих чувств. «Еще не время,— прошептал Он мне на ухо,— обещанный час приближается, но еще не настал. Исполнись уверенности и будь терпелив». С этого времени все мои печали исчезли. Душа моя наполнилась радостью. В те дни я был так беден, что часто голодал. Однако в тот момент я почувствовал себя настолько счастливым, что все сокровища земли растаяли и превратились в ничто по сравнению с тем, что у меня было. «Ведь такова Господня милость, И Он ее дарует тем, кого Своим желанием сочтет. Поистине, границ не знает милосердие Аллаха»10. Теперь, после этого отступления, я возвращаюсь к своей прежней теме. Я уже говорил о том, как твердо решил сиййид Казим разорвать завесы, окутывающие его современников и мешающие им признать обещанное Богоявление. На вступительных страни8 Девятый день месяца °и’л-иджжа. 9 5 октября 1851 г. 10 Коран 57:21 (пер. В.Пороховой). правил подробный и достоверный отчет о создавшемся положении турецкому командиру, который ответил ему письмом, где вновь призывал к мирному решению вопроса. Кроме того, он заявил, что в определенное время начнет штурмовать ворота крепости, после чего лишь дом сиййида будет считаться убежищем для побежденных врагов. Сиййид Казим сделал так, что это объявление стало известно в городе. Однако оно вызвало лишь насмешки и презрение со стороны населения. Узнав, как было встречено его объявление, сиййид ответил такой цитатой: «И утро станет сроком, что назначен им. Ужель не близко это утро?» На рассвете, в назначенный час, вражеские силы обстреляли крепостные валы, разрушили стены крепости и вошли в город, разграбив его и убив огромное количество жителей. Многие в ужасе бежали во двор гробницы имама Хусайна. Другие искали укрытия в святилище ‘Аббаса. Те, кто любил и почитал сиййида Казима, собрались в его доме. Так много людей спешили под сень его жилища, что пришлось занять несколько прилегающих домов, дабы вместить всех беженцев, сгрудившихся у дверей. Эта столь многочисленная толпа до того обезумела, что, как выяснилось по окончании волнений, по меньшей мере двадцать два человека были затоптаны насмерть. Какой ужас обуял жителей и гостей этого святого города! Как жестоко обошлись победители со своими оцепеневшими от страха врагами! Как дерзко проигнорировали они священные права и привилегии, дарованные священным местам Кербелы в виде награды за благочестие великого множества мусульманских паломников! Они отказались признать неприкосновенными святилищами как гробницу имама Хусайна, так и мавзолей ‘Аббаса, где тысячи людей искали убежища от гнева чужаков.

Едва ли бы он поверил предсказанию о том, что Дело за этот период водрузит свой стяг в самом сердце Американского континента, обоснуется в ведущих столицах Европы, достигнет южных границ Африки и расширит свои рубежи до Австралии и Азии. Едва ли его воображение, подкрепляемое горячей уверенностью относительно судьбы его Веры, разыгралось бы настолько, чтобы представить себе Гробницу Баба, о судьбе останков Которого он, по его словам, не имел представления и Который был захоронен в сердце горы Кармель, ставшей местом паломничества и маяком для многих посетителей из разных концов Земли. Едва ли он мог помыслить, что скромное жилище Бахауллы, затерянное в извилистых переулках старого Багдада, однажды в результате интриг неугомонного врага привлечет к себе внимание и станет объектом серьезного обсуждения на встрече представителей ведущих стран Европы. Вряд ли он мог себе представить, повествуя в своей летописи о Наивеличайшей Ветви и превознося Его, что Тот проявит такую мощь, которая за короткий период пробудит северные штаты Американского континента к славе Откровения, завещанного Ему Бахауллой. Вряд ли он мог вообразить, что династии тех монархов, свидетельства тирании которых он столь ярко описывает в своем повествовании, придут к полному упадку, и их постигнет та же судьба, которую их представители столь отчаянно стремились уготовить своим несчастным противникам. Вряд ли он мог предполагать, что вся духовная иерархия его страны, главный зачинщик и послушное орудие всех гнусностей, постигших его Веру, будет столь стремительно и легко свергнута теми самыми силами, которые она пыталась подчинить себе. Никогда бы он не поверил, что наивысшие институты суннитского Ислама — султанат и халифат — два угнетателя Веры Бахауллы, будут столь безжалостно уничтожены руками самих последователей Веры Ислам. Вряд ли он мог увидеть потаенным взором, что вкупе с устойчивым расширением Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Дела Бахауллы силы консолидации и внутреннего управления будут развиваться таким образом, что представят миру уникальное зрелище Содружества народов, всемирное по охвату, объединенное в своих целях, скоординированное в своих усилиях и воспламененное рвением и энтузиазмом, которые никакие бедствия не смогут погасить. И все же, кто знает, какие достижения более великие, нежели засвидетельствованные в былом и грядущем, еще ожидают тех, кому было доверено столь драгоценное наследие?

Будто вновь пронеслась предо мной та короткая и бурная жизнь, со всеми ее горестями, треволнениями, изгнаниями и в конце концов с повергающим в трепет мученичеством, что увенчало ее. Я метался в постели, корчась в муках от боли. В полдень, на второй день после мученичества Баба, хаджи Сулайман-хан — сын Йахйа-хана, приехал в Баг-Миша, предме7 9 июля 1850 г. стье Тебриза. Его приняли в доме калантара8, одного из его друзей и наперсников, который был дервишем и принадлежал к суфийской общине. Едва узнав о грозной опасности, что нависла над жизнью Баба, хаджи Сулайман-хан покинул Тегеран, дабы добиться Его освобождения. К своему ужасу он прибыл слишком поздно, чтобы иметь возможность осуществить это намерение. Как только хозяин приоткрыл ему обстоятельства, которые привели к аресту и приговору Баба, и поведал о событиях Его мученичества, хаджи Сулайман-хан решил увезти останки жертв, пусть даже рискуя собственной жизнью. Калантар посоветовал тому переждать и прислушаться к его предложению, нежели обречь себя, как ему казалось, на верную гибель. Калантар убедил его переселиться в другой дом и дождаться приезда тем вечером некоего хаджи Аллах Йара, который, по его словам, готов исполнить все, что он ни пожелает. В назначенный час хаджи Сулайман-хан встретил хаджи Аллах Йара, которому удалось той же ночью перенести тела с края рва на шелкопрядильную фабрику, принадлежавшую одному из верующих Милана. На следующий день их положили в особо изготовленный деревянный ящик и перевезли, по указанию хаджи Сулайман-ха на, в безопасное место. Между тем стражники, стремясь оправдать себя, отговорились тем, что трупы утащили дикие звери, пока они спали. Их начальство, со своей стороны, дабы не уронить собственную честь, утаило правду и не довело ее до сведения властей.

Понимая, что своим вмешательством сиййид Казим, и так уже возбудивший их зависть, приобретет еще больший престиж и укрепит свою власть, они решили уговорить некоторое число безрассудных и вспыльчивых жителей города совершить ночью вылазку и напасть на вражеские силы. ‘Уламы уверили их в победе, приведя в доказательство то, что один из них увидел во сне ‘Аббаса 12, который поручил ему призвать своих последователей к священной войне против осаждавших, пообещав им победу. Обманутые этим пустым обещанием, они отвергли призыв мудрого и рассудительного советника и решились исполнить намерение своих скудоумных главарей. Сиййид Казим, будучи прекрасно осведомлен о пагубном влиянии зачинщиков мятежа, от12 ‘А б б а с — брат имама Хусайна. любленным, в то время как Возлюбленный отказывается принять их притязания. По слезам, проливаемым ради своего Возлюбленного, можно отличить истинно любящего от обманщика». Неоднократно говорил он: «Тот, кому суждено появиться после меня,— чистой родословной, блистательного происхождения, из семени Фатимы. Он среднего роста и не имеет никаких физических недостатков». Я слышал, как шайх Аб-Тураб 15 рассказывал следующую историю: Я, вместе с некоторыми другими учениками сиййида Казима, считал, что его намеки на эти физические недостатки, от которых свободен Обетованный, направлены непосредственно на трех индивидуумов среди наших сотоварищей-учеников. Мы даже дали им прозвища в соответствии с их телесными изъянами. Один из них — аджи мирза Карим-хан16, сын Ибрахима Жана-и Маджара-и Кирмани, который был одноглазым и имел редкую бороду. Второй — мирза Хасан-и Гаухар, человек невероятно тучный. Третьим был мирза Муит-и Ша‘ир-и Кирмани, чрезвычайно худой и высокий. Мы были убеждены, что, говоря о тех тщеславных и вероломных людях, которые в конце концов выкажут себя и проявят неблагодарность и безрассудство, сиййид Казим подразумевал именно этих трех индивидуумов. Что касается аджи мирзы Карим-хана, который в течение многих лет сидел у ног сиййида Казима и приобрел от него все свои так называемые знания, то он наконец получил от своего учителя разрешение поселиться в Кермане, дабы защищать там интересы Ислама и распространять предания, связанные со святыми воспоминаниями об имамах этой Веры. Я находился в библиотеке сиййида Казима, когда один из служителей аджи мирзы Карим-хана пришел к нему, держа в руке книгу, которую передал сиййиду от имени своего хозяина 15 Шайх Аб-Тураб числился среди выдающихся учеников сиййида Казима. Он женился на сестре муллы Хусайна. Умер в тюрьме Тегерана. 16 «Баб написал аджи Муаммаду-Карим-хану и пригласил последнего признать Его право. Однако тот не только отказался, но и написал трактат против Баба и Его учения».

Ака-йи Калим вместе с мирзой Ахмадом перенес эти останки из Имам-Заде-Хасан, где они изначально хранились, в место, о котором никто не знал, кроме них. То пристанище держалось в тайне до отъезда Бахауллы в Адрианополь, когда Ака-ий Калима попросили сообщить Муниру, одному из его соучеников, само место, где покоились останки. Несмотря на поиски, он не смог его найти. Позже его отыскал Джамал, давний приверженец Веры, которому доверили эту тайну, пока Бахаулла еще пребывал в Адрианополе. То место до сих пор неизвестно верующим, и никому не дано предугадать, куда в конце концов перевезут останки. Первым в Тегеране, после великого вазира, услышал подробности той беспощадной казни мирза Ака-хан-и Нури, который находился в ссылке в Кашане по велению Мухаммад-шаха, когда Баб проезжал через тот город. Мирза Ака-хан-и Нури заверил хаджи мирзу Джани, ознакомившего его с заповедями Веры, что если любовь, которую он питал к новому Откровению, вернет ему утраченное положение, то он приложит все силы, дабы обеспечить процветание и безопасность гонимой общине. Хаджи мирза Джани описал суть дела своему Учителю, Который поручил ему убедить опального сановника в том, что вскоре его вызовут в Тегеран и монарх назначит его на такой пост, какой сделает его вторым по положению после самого шаха. Мирзу Ака-хана Нури предупредили, чтобы он не забыл о своем обещании и постарался исполнить свое намерение. Тот возрадовался этому предсказанию и повторил заверение, которое дал. Когда весть о мученической кончине Баба достигла его, он уже продвинулся по службе, получив титул И‘тимад ад-Даула, и рассчитывал занять пост великого вазира.

«Хаджи Муаммад-Карим-хан написал по крайней мере два трактата. Один из них он составил позже, по всей вероятности, после смерти Баба, по специальному требованию Насирад-Дин-шаха. Из этих двух брошюр одна была напечатана под названием “Искоренение лжи” (“ИзхакалБатил”)» (Journal of the Royal Asiatic Society. 1889. Art. 12). необычное проявление гнева Божия послужило назидательным уроком для тех, кто был склонен принизить положение этого святого человека. Данное достопамятное событие произошло 8 °и’лиджжа 1258 г. Хиджры 14. Вполне очевидно, что в каждом веке и законоцарствии тем, кому поручено либо провозгласить Истину, либо приготовить путь для ее признания, неизбежно противостоят какие-то могучие противники, которые оспаривают их власть и стараются извратить их учения. С помощью обмана или притворства, клеветы или притеснений им удается временно обмануть несведущих и ввести в заблуждение слабых. Желая сохранить свое господство над мыслями и сознанием народа, они, пока еще Вера Божия остается сокрытой, наслаждаются плодами своей мимолетной и шаткой власти. Но как только эта Вера становится широко известной, они, к своему полному отчаянию, обнаруживают, что результаты их темных интриг меркнут перед сияющим светом нового Дня Божия. Пред яркими лучами этого восходящего Светила все их козни и злодеяния обращаются в ничто и предаются забвению. Вокруг сиййида Казима также собирались некоторые тщеславные и подлые люди, притворявшиеся преданными и любящими; они прикидывались набожными и благочестивыми и претендовали на признание их единственными вместилищами тайн, заключенных в изречениях шайха Амада и его преемника. Они занимали почетные места в собрании учеников сиййида Казима. К ним обращал он свои речи и им выказывал особый почет и уважение, но при этом часто указывал, скрытыми и тонкими намеками, также и на их слепоту, тщеславие и абсолютную неспособность постичь тайны Божественных изречений. Среди его намеков были такие: «Никто не может понять мой язык кроме того, кто рожден от меня». Нередко он цитировал такое высказывание: «Я очарован видением. Я онемел от изумления, но вижу, что мир лишен способности слышать. Я не в силах открыть тайну и нахожу, что люди не могут вынести ее бремя». По другому случаю он заметил: «Многие считают, что достигли единения с Воз14 10 января 1843 г. О мои возлюбленные спутники! Остерегайтесь, остерегайтесь, как бы после моего ухода вы не были обмануты суетой сего мира. Остерегайтесь преисполниться надменности и забыть о Боге. Вы должны отказаться от любых благ, от всех мирских вещей и покинуть своих родных, дабы пуститься на поиски Того, Кто есть Желанный вашего и моего сердца. Разойдитесь повсюду, отрешитесь ото всего мирского и смиренно молите вашего Господа поддержать вас и наставить на путь истины. Никогда не ослабляйте своей решимости искать и найти Того, Кто сокрыт завесами славы. Упорствуйте до тех пор, пока Он, ваш истинный Наставник и Хозяин, милостиво не поможет вам, дозволив признать Себя. Будьте стойкими до того дня, когда Он изберет вас и сделает спутниками и доблестными соратниками обетованного Ма’има. Благо каждому, кто осушит чашу мученичества на Его пути. Те из вас, кого Бог, в Своей мудрости, сохранит и кому даст засвидетельствовать закат Звезды Божественного водительства, Предвестницы Солнца Божественного Откровения, должны быть терпеливыми, уверенными и твердыми. Они не должны ни колебаться, ни чувствовать смятение. Ибо вскоре после первого трубного гласа, который принесет на землю смерть и гибель, прозвучит второй призыв, после которого все сущее будет возрождено и восставлено к жизни. Тогда откроется смысл сего святого стиха: Раздастся трубный глас, и распростится с жизнью Все сущее на небесах и на земле, Помимо тех, кого Господь (в живых оставить) пожелает. Потом второй раздастся глас — И вот уж поднимаются они и смотрят.

Земля зальется Божьим светом, Раскрыта Книга (записи добра и зла), Пророки и свидетели предстанут, И будет вынесен достойный приговор, И праведно рассудятся они, Утесненным никто не будет17. Истинно говорю я, после Ма’има явится Маййм18.

Ибо после заката звезды Первого взойдет и осветит весь мир солнце красоты Хусайна. Тогда во всей славе раскроются «тайна» и «секрет», о которых сказано в таком изречении шайха Амада: «Тайна Дела сего обязательно явится, и секрет сего Послания будет не17 Коран 39:68–69 (пер. В.Пороховой). 18 Здесь подразумеваются, соответственно, Баб и Бахаулла. и попросил его прочесть ее и собственноручно, на обороте, одобрить ее содержание. Сиййид прочел некоторые ее части, а затем вернул книгу слуге с такими словами: «Передай своему хозяину, что он сам лучше кого бы то ни было может оценить свою собственную книгу». Едва служитель удалился, как сиййид Казим печально сказал: «Будь он проклят! В течение многих лет он общался со мной, а теперь, собравшись уехать, избрал своей единственной целью, после стольких лет обучения, распространение, посредством этой книги, еретических и безбожных доктрин, причем хочет, чтобы я их одобрил. Он сговорился с некоторыми своекорыстными лицемерами, стремясь утвердиться в Кермане, дабы после моего ухода из этого мира взять в руки бразды единоличного правления. Как глубоко он ошибается в своем суждении! Ибо дуновение Божественного Откровения, веющее от Зари водительства, без сомнения, погасит его свет и уничтожит его влияние. Древо его усилий не принесет иного плода, кроме горького разочарования и мучительных угрызений совести. Истинно говорю я, ты увидишь это собственными глазами. Я молюсь о том, чтобы ты был избавлен от вредоносного влияния, которое в будущем явит этот антихрист обетованного Откровения». Он приказал мне скрыть это предсказание до Дня Воскресения — Дня, когда Десница Всемощности явит тайны, пока еще сокрытые в людских сердцах. «В тот День,— увещевал он меня,— воспрянь с несгибаемым намерением и неколебимой решимостью во имя триумфа Веры Божией. Объяви повсеместно то, что ты слышал и чему был свидетелем». Этот же самый шайх Аб-Тураб, который в первые дни провозглашенного Бабом Законоцарствия считал, что будет мудрее и лучше не присоединяться к Его Делу, в душе своей питал искреннюю любовь к открывшемуся Богоявлению, и вера его оставалась твердой и неколебимой, как скала. Однако наконец этот тлеющий огонь ярко вспыхнул в его душе, и он проявил такое рвение, которое стало причиной его заключения в темницу Тегерана, в тот же подземный каземат, где был заточен Бахаулла. Он оставался стойким до самого конца, увенчав жизнь, полную искреннего самопожертвования, короной мученической смерти. Когда дни сиййида Казима стали клониться к закату, он при каждой встрече со своими учениками — как в частных беседах, так и в публичных лекциях — стал увещевать их такими словами: Три дня тому назад, в то время как я пас свое стадо на пастбище недалеко отсюда, я вдруг заснул. Во сне я увидел Муаммада, Апостола Божия, Который обратился ко мне со следующими словами:

«Внемли, о пастух, Моим словам, и сбереги их в своем сердце, ибо слова Мои суть сокровище Божие, которое Я передаю тебе на хранение. Если ты исполнишь их, велико будет твое вознаграждение. Если же пренебрежешь ими, постигнет тебя ужасное бедствие. Внемли Мне; вот дело, которое я поручаю тебе: останься здесь, поблизости от Масджид-и Бараа. Через три дня после этого сна отпрыск Моего дома по имени сиййид Казим в полдень остановится вместе со своими друзьями и спутниками в тени пальмы недалеко от масджида. Там он вознесет молитву. Как только ты увидишь его, подойди к нему и передай Мой горячий привет. Скажи ему от Моего имени: “Возрадуйся, ибо твой прощальный час близок. По завершении своего визита в Казимейн, спустя три дня после возвращения в Кербелу, в день ‘Арафа21, ты вознесешься ко Мне. Вскоре после этого явится Тот, Кто есть Истина. И тогда весь мир будет озарен светом Его лика”».

Вестники Рассвета ей, что разыгрывалась у них на глазах, но и пальцем не пошевелившим в знак протеста против низости этого жестокосердия, то их, в свой черед, постигли такие невзгоды, которые нельзя было облегчить никакими средствами, имевшимися в стране, и никакими усилиями ее государственных мужей. Вихрь бедствий неистово налетел на них и потряс до основания их материальное благополучие. С того дня как противник, подняв руку на Баба, тщился нанести смертельный удар Его Вере, испытание за испытанием, сокрушая дух этих неблагодарных людей, довели их до самого края национального упадка. Чума — даже названия разновидностей которой едва им были известны, разве что беглые упоминания в покрытых пылью книгах, которые мало кто позаботился прочесть, — яростно обрушилась на них, и не было от нее спасения. Этот бич сеял опустошение повсюду, куда бы ни проникал. Принц и крестьянин одинаково чувствовали жало чумы и склонялись под ее гнетом. Она держала простой народ в своей власти и не желала ослабить хватку. Такая же коварная, как лихорадка, что выкосила провинцию Гилян, эта нежданная напасть продолжала разорять страну. Сколь бы страшным ни было это бедствие, карающий гнев Божий не утолился несчастьями, которые постигли порочных и вероломных людей. Его почувствовало всякое живое существо, обитавшее на поверхности этой зачумленной земли. Он отразился на растительном и животном мире, заставив людей ощутить меру своей беды. К тяжкому бремени невзгод, под которым стонали люди, прибавились ужасы голода, чей костлявый призрак крался за ними по пятам, и предвидение медленной и мучительной смерти не оставляло их. Народ, а равно и правительство, жаждали облегчения, которого им неоткуда было ждать. Они до самого дна испили чашу горести, совсем не ведая, какая десница поднесла ее к их устам и ради какого Человека им пришлось страдать. Первым ополчился на Баба не кто иной, как Хусайн-хан, губернатор Шираза. Его постыдное обхождение с Пленником стоило ему жизни тысяч людей, которые находились под покровительством Хусайн-хана и попустительствовали его деяниям. Провинцию его разорила чума и привела ее на край погибели. Оскудевшая и опустошенная, провинция Фарс беспомощно чахла под ее гнетом, взывая к милосердию соседей и умоляя о помощи друзей. Сам Хусайн-хан, который с горечью засвидетельствовал, что все его труды пропали втуне, был обречен провести остаток жизни в безвестности и уйти в могилу, покинутым и забытым, как друзьями, так и врагами. Следующий, кто силился противостоять Вере Баба и препятствовать ее развитию, был хаджи мирза Акаси. Именно он из своекорыстных побуждений, дабы добиться благосклонности презренных ‘улама своего времени, встал между Бабом и Мухаммад-ша хом и стремился помешать их встрече. Именно он подверг своего грозного Пленника изгнанию в отдаленную часть Азербайджана и с неусыпной бдительностью следил за Его ссылкой. Именно к нему была обращена та обличительная Скрижаль, где его Узник предвозвестил ему гибель и раскрыл его позор.

Улыбка озарила лицо сиййида Казима после того, как пастух поведал ему свой сон. Он сказал: «Несомненно, сон твой правдив». Друзья его были глубоко опечалены. Обращаясь к ним, он произнес: «Разве вы питаете ко мне любовь не во имя Того, Чьего пришествия все мы ожидаем? Разве не хотите вы, чтобы я умер и мог явиться Обетованный?» Я слышал эту историю от начала и до конца не менее чем от десяти человек, присутствовавших при том событии, и все они подтвердили ее достоверность. И все же многие из тех, кто своими собственными глазами увидел столь дивные знаки, отвергли Истину и отказались принять Его Послание! Молва об этом странном событии быстро разнеслась повсюду. Оно опечалило тех, кто действительно любил сиййида Казима. К ним он обратился с чувством безграничной нежности и счастья, со словами поддержки и утешения. Он успокоил их обеспокоенные сердца, укрепил их веру и воспламенил их рвение. Спокойно и с достоинством он завершил свое паломничество и 21 31 декабря 1843 г. пременно раскрыт». Достигнуть сего Дня всех дней означает достигнуть высшей славы прошлых поколений, и одно доброе дело, свершенное в ту эпоху, равносильно усердному богослужению в течение бесчисленных веков. Сколь часто шайх Амад, сия святая душа, повторял вышеупомянутые стихи Корана! Как он подчеркивал их значимость, утверждая, что они предвещают два Откровения, которые быстро последуют друг за другом и каждому из которых суждено озарить мир всей своей славой! Сколь часто он восклицал: «Благо тому, кто поймет их значение и увидит их великолепие!» Как часто, обращаясь ко мне, он замечал: «Ни один из нас не доживет до того времени и не увидит их лучезарной славы. Но многие из твоих верных последователей узрят День, коего мы, увы, не надеемся увидеть!» О мои возлюбленные спутники! Сколь велико, сколь огромно это Дело! Сколь высока честь, к которой я призываю вас! Сколь значительна миссия, для которой я готовил вас! Препояшьте чресла усердия и устремите взор к Его обещанию. Я молю Бога, чтобы Он милостиво помог вам выдержать бури испытаний и горестей, которые неизбежно постигнут вас, чтобы позволил вам невредимыми и торжествующими выйти из них и повел вас к вашему высокому предназначению. Каждый год в месяце °и’л-каСда сиййид отправлялся из Кербелы в Казимейн 19, чтобы посетить гробницы имамов, и возвращался в Кербелу с таким расчетом, чтобы посетить гробницу имама Хусайна в день ‘Арафа. В этом году, последнем году своей жизни, он, верный своему обычаю, выехал из Кербелы в первые дни месяца °и’л-каСда 1259 г. Хиджры 20 в сопровождении нескольких спутников и друзей. В четвертый день этого месяца сиййид прибыл в мечеть Масджид-и Бараа, находящуюся на главной дороге между Багдадом и Казимейном, как раз ко времени полуденной молитвы. Он велел му’а°°ину призвать верующих собраться и вознести молитву. Находясь в тени пальмы, расположенной напротив масджида, он присоединился к собранию и только завершил свою молитву, как появился некий араб, который подошел и обнял его со словами: 19 Гробницы «двух Казимов» — седьмого имама Мсы Казима и девятого имама Муаммада-Таки — расположены на расстоянии около трех миль к северу от Багдада. Вокруг них постепенно возник большой город, населенный главным образом персиянами и известный как Казимейн.

Сиййид — потомок Пророка Мухаммада.

20 23 ноября–23 декабря 1843 г.

Глоссарий Туман (перс.) — иранская золотая монета.

‘Улама (‘улемы) — собирательное название знатоков богословия, историко-религиозного предания и этико-правовых норм Ислама, как теоретиков, так и практических деятелей в области традиционных форм образования, судопроизводства на основе Шариата и исполнения обрядов.

Фарман (фирман) (перс.) — указ государя в странах Ближнего Востока. Фарраш (перс.; букв.: расстилающий ковер) — слуга, лакей. Фарсанг (фарсах) — мера длины в Иране, равная примерно 6, 24 км. Крепость шайха Табарси — усыпальница шайха Ахмада Табарси, расположенная в 14 милях к юго-востоку от Барфуруша.

Хаджи (перс.) — мусульманин, совершивший паломничество в Мекку. Хан (монг.; правитель) — титул, имеющий значение принц, глава; человек, занимающий высокую должность. Ханум — госпожа. Хиджра (араб.; выселение, эмиграция) — вынужденное переселение Пророка Мухаммада и некоторых Его последователей из Мекки в Медину (Йасриб) в 622 г., который стал считаться началом мусульманского летоисчисления. Худджат (перс.) — доказательство. Шайх (араб.) — уважительный титул; присваивался в основном мужчинам в почтенном возрасте, в особенности тем, кто был уважаемым учителем или главой суфийского ордена. Шайху’л-Ислам (перс.; старейшина Ислама) — высший религиозный авторитет, высокий сановник в государстве. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Список наиболее известных трудов Баба: 1. Персидский Байан 2. Арабский Байан 3. Каййум ал-Асма’ 4. Сахифат ал-Харамайн 5. Дала’ил-Саба 6. Комментарий к суре Кауcар 7.

Комментарий к суре Ва’л-Аср 8. Китаб-и-Асма’ 9. Сахифи-йи-Махзумийа 10. Сахифи-йи-Джафарийа 11. Зийарат-и-Шах-Абд ал-Адим 12. Китаб-и-Пандж-Ша’н 13. Сахифи-йи-Разавиййа 14. Рисали-йи-Адлиййа 15. Рисали-йи-Фикхиййа 16. Рисали-йи-Захабиййа 17. Китаб ар-Рух 18. Сури-йи-Таухид 19. Лаух-и-Хуруфат 20. Тафсир-и-Нубувват-и-Хасса 21. Рисали-йи-Фуру-и-Адлиййа 22. Хаса’ил-и-Саба 23. Послания Мухаммад-шаху и хаджи мирзе Акаси Сам Баб указывает в одном месте Персидского Байана, что Его Писания содержат не менее 500 000 строк.

Печать офсетная. Усл. печ. л.: 16,25 Тираж 1000 экз. Заказ № 94511 Издательство «Новелла» г. Москва, ул. Нагатинская, д. 3А, тел: 8 (495) 231-42-50, 8 (495) 225-34-21, e-mail: copyring@mail.ru, www.copiring.ru