Позорное отступление войска принца Михди Кули-мирзы позволило мулле Хусайну и его товарищам вернуться в крепость. Охваченные горем и тоской, они проводили своего раненого вож дя под сень его твердыни. Прибыв в место, Куддус обратился с письменным воззванием к своим друзьям, которые оплакивали его раны, и словами утешения утолил их печаль. «Нам должно покориться всему, — увещевал он их, — на что воля Божия. Нам следует оставаться твердыми и стойкими в час испытаний. Камень неверного выбил зубы Пророку Божиему; мои же выпали от вражьей пули. И хотя телу моему больно, душа моя ликует. Благодарность моя Богу не ведает границ. Если вы любите меня — не страдайте, дабы эту радость не омрачало зрелище ваших стенаний». Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Этот памятный бой произошел в двадцать пятый день месяца мухаррам 1265 г. Хиджры24.

В начале того самого месяца Бахаулла, верный обещанию, которое Он дал мулле Хусайну, выехал, в сопровождении нескольких Своих друзей, из Нура в крепость Табарси. Среди тех, кто сопровождал Его, были хаджи мирза Джани-йи Кашани, мулла Бакир-и Табризи, один из Букв Живого, и мирза Йахайа, Его брат. Бахаулла выразил пожелание, чтобы они следовали прямо к своему месту назначения и не медлили в пути. Он намеревался добраться туда ночью, поскольку с тех пор как ‘Абдаллах-хан вступил в командование, были изданы строгие указы ни при каких обстоятельствах не оказывать помощь обитателям крепости. В разных местах выставили дозорных, дабы никто не проник к осажденным. Впрочем спутники Бахауллы уговорили Его прервать путешествие и отдохнуть несколько часов. И хотя Он знал, что это промедление чревато серьезной опасностью оказаться застигнутыми врасплох врагом, Бахаулла уступил их настоятельной просьбе. Они остановились в необитаемом доме близ дороги. После ужина все Его спутники легли спать. И только Бахаулла, несмотря на перенесенные Им тяготы, был настороже. Бахаулла прекрасно понимал, каким опасностям подвергаются Он и Его друзья, и полностью осознавал, какие последствия может повлечь за собой Его ранний приезд в крепость. В то время как Бахаулла охранял их, вражеские лазутчики донесли стражникам, находившемся неподалеку, о прибытии отряда и велели немедленно захватить всё, что смогут у них найти. «Мы получили строгий приказ, — сказали дозорные Бахаулле, в котором они сразу же распознали предводителя группы, — задержать любого, кто нам встретится в этих окрестностях; велено сопроводить его, без какого-либо предварительного расследования, в Амоль и доставить его губернатору». «Вам представили дело в ложном свете, — промолвил Бахаулла, — вы неверно истолковали нашу цель. Я бы посоветовал вам поступать таким образом, дабы потом не раскаиваться». Это увещание, произнесенное с достоинством и спокойно, побудило начальника стражи почтительно и учтиво обходиться с теми, кого они задержали. Он попросил их 24 21 декабря 1848 г. сесть на лошадей и проследовать с ним в Амоль. Когда уже приближались к берегам реки, Бахаулла знаком велел Своим спутником, которые двигались на расстоянии от стражи, бросить в воду все находившиеся у них рукописи. На рассвете, когда они подъезжали к городу, заранее было отправлено донесение временному губернатору о прибытии отряда, захваченного по дороге в крепость Табарси. Сам же губернатор получил предписание присоединиться, вместе с людьми из личной охраны, к войску принца Михди Кули-мирзы и поручил своему родственнику исполнять обязанности губернатора в его отсутствие. Как только тому доставили сообщение, он отправился в масджид Амоля и призвал ‘улама и видных сиййидов города собраться и выйти навстречу отряду. Увидев и узнав Бахауллу, этот человек сильно удивился и глубоко пожалел об отданных им распоряжениях. Он сделал вид, будто отчитывает Бахауллу за содеянное Им, в надежде усмирить буйство и унять волнение тех, кто собрался в масджид. «Мы невиновны, — заявил Бахаулла, — в том, что нам приписывают. В конце концов наша безупречность будет доказана пред вами. Я бы посоветовал вам поступать таким образом, дабы потом не раскаиваться». Временный губернатор попросил присутствующих ‘улама задать какой угодно вопрос. На их расспросы Бахаулла давал ясные и убедительные ответы.

Весть об уничтожении столь вдохновляющего вождя побудила врагов к сопротивлению: они вознамерились истребить то, что еще осталось от грозного войска, которое им не удалось подчинить. Они предприняли широкое наступление, более ожесточенное и решительное, нежели все предыдущие. Оживленные барабанной дробью и трубными звуками, ободренные ликующими криками, 16 8 января 1851 г.. что испускала чернь, те бросились на сподвижников Худжжата с необузданной свирепостью, замыслив не останавливаться, пока не разгромят весь отряд. Перед лицом такого яростного натиска сотоварищи Худжжата еще раз вознесли клич «Йа Сахиб аз-Заман!» и бесстрашно ринулись вперед, дабы продолжить героическую борьбу до тех пор, пока их всех не убьют или не захватят. Едва учинили ту бойню, как был дан сигнал к грабежу, неслыханному по своим размерам и жестокости. Если бы Амир Туман не распорядился пощадить то, что осталось от дома и имущества Худжжата, и воздержаться от любых насильственных деяний против его родственников, это алчное полчище совершило бы более подлые нападения. Амир намеревался уведомить обо всем власти в Тегеране и обратиться к ним за советом. Ему, однако, не удавалось бесконечно сдерживать пыл насилия, который обуял его людей. ‘Улама Зенджана, упоенные победой, что стоила им таких усилий и потерь, но которая возвысила до таких небывалых высот их славу и влияние, всячески подстрекали толпу творить невообразимые бесчинства над жизнью пленников и честью их женщин. В общей суматохе прогнали с постов часовых, охранявших вход в дом, где жил Худжжат. Чернь объединилась с армией, чтобы грабить имущество и нападать на тех немногих, кто еще уцелел в этой памятной битве. Ни Амир Туман, ни губернатор не были способны погасить жажду грабежа и мести, которая охватила весь город. Спокойствия и дисциплины больше не существовало среди общих беспорядков. Впрочем губернатор провинции сумел заставить офицеров армии собрать всех пленников в доме некоего хаджи Гулама и держать их под стражей, пока не поступят новые распоряжения из Тегерана. Всех пленных согнали вместе, как овец, в то гибельное место, подвергнув их холоду суровой зимы. Загон, где они теснились, не имел крыши и мебели. Несколько дней пленники оставались без еды. Оттуда женщин перевели в дом муджтахида по имени мирза Абу’л-Касим — в надежде на то, что он убедит их отречься от своей веры взамен на свободу. Но жадный муджтахид — с помощью своих жен, сестер и дочерей — завладел всем, что им позволили нести с собой; лишил женщин одежды, облачил их в нищенские платья и присвоил себе все ценности, которые ему удалось найти среди их имущества. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета После того как эти захваченные женщины претерпели неисчислимые тяготы, им разрешили присоединиться к своим родственникам — при условии, что те возьмут на себя полную ответственность за будущее поведение пленниц. Прочие рассеялись по соседним деревням, чьи жители, в отличие от народа Зенджана, встречали вновь прибывших с ласковым и непринужденным обхождением. Семью Худжжата, однако, задержали в Зенджане до получения четких указаний из Тегерана. Что касается раненых, то их заключили под стражу до тех пор, пока власти в столице не предпишут, как с ними надлежит поступить.

Третье узничество Баба проходило в крепости Чихрик, Бахауллы — в Сийах-Чаль27 Тегерана. Баб, Чьи испытания и муки чуть ли не всякий раз предшествовали испытаниям Бахауллы, пожертвовал Собой во искупление Своего Возлюбленного от опасностей, что окружали эту драгоценную Жизнь; в то время как Бахаулла, со Своей стороны, не желая, дабы Тот, Кто столь сильно любил Его, был единственным Страдальцем, — на каждом шагу разделял чашу, которой касались уста Баба. Такой любви вовек не видывало ни одно око, да и ни одно смертное сердце не постигало такой взаимной преданности. Если бы ветви всякого древа обратились в перья и все моря — в чернила, а земля и небеса свернулись в единый свиток, то необъятность этой любви по-прежнему осталась бы неизведанной, а глубина этой преданности — неизмеримой. Некоторое время Бахаулла и Его спутники пребывали заключенными в одной из комнат, что были частью масджид. Временный губернатор, который решительно вознамерился защитить своего Узника от нападок закоренелого врага, тайно поручил своим слугам проделать, в неурочный час, проход в стене того помещения, где содержались пленники, и немедленно перевести их Предводителя в его дом. Он лично сопровождал Бахауллу в свои покои, когда выскочил сиййид и, осыпая Его неистовой бранью, замахнулся дубиной, которую сжимал в руке, чтобы ударить Узника. Тотчас же вмешался временный губернатор и, взывая к нападавшему, «заклинал его Пророком Божиим» попридержать руку. «Что?! — взорвался сиййид. — Как посмели вы освободить человека, заклятого врага Веры наших отцов?» Между тем вокруг него собралась толпа негодяев и своими издевательскими насмеш25 Н а м а з - х а н а (перс.) — букв.: «молитвенный дом». 26 Ш а й х а л - И с л а м (араб.) — букв.: «старейшина Ислама». — Примеч. ред. 27 С и й а х - Ч а л ь (перс.) — букв.: «черная яма», подземная темница, куда заточили Бахауллу. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета ками и ругательствами усилила шум, который он поднял. Несмотря на растущее смятение, слуги временного губернатора смогли благополучно проводить Бахауллу в покои своего господина, проявив на сей раз мужество и присутствие духа, что было поистине удивительно. Невзирая на возмущение черни, остальные узники были доставлены в здание правительства и тем самым избежали грозившей им опасности. Временный губернатор принес многочисленные извинения Бахаулле за то обхождение, которым люди Амоля пожаловали Его. «Если б не вмешалось Провидение, — сказал он, — никакая сила не освободила бы Вас из-под власти этих злых людей. Если б не действенность клятвы, которую я дал, рискуя собственной жизнью ради Вас, я бы тоже пал жертвой их насилия и был растоптан их ногами». Он горько посетовал на возмутительное поведение сиййидов Амоля и осудил низость их характера. Он поведал, что сам постоянно страдал от последствий их коварных умыслов. Он стал с преданностью и любовью служить Бахаулле, и нередко случалось, что в ходе разговора с Ним замечал: «Я отнюдь не считаю Вас пленником у себя дома. Думаю, этот дом был построен именно для того, дабы предоставить Вам укрытие от козней Ваших недругов».

Я слышал, как Сам Бахаулла рассказывал следующее: Ни один узник вовек не удостаивался такого обхождения, кое Я встретил со стороны временного губернатора Амоля. Он относился ко Мне с величайшей предупредительностью и почтением. Я был окружен его щедрой заботой, и всему, что касалось Моей безопасности и удобства, уделяли пристальнейшее внимание. Все же Мне нельзя было выходить за ворота дома. Мой хозяин боялся, что губернатор, состоявший в родстве с ‘Аббасом Кули-ханом Лариджани, мог возвратиться из крепости Табарси и навредить Мне.Я старался рассеять его опасения. «То же Всемогущество, — уверял его Я, — что вызволило Нас из рук смутьянов Амоля и сподобило Нас удостоиться от вас такого гостеприимства в сем доме, может преобразить сердце губернатора и побудить его отнестись к Нам с таким же уважением и любовью». Однажды ночью нас вдруг разбудили крики людей, что собрались за воротами дома. Дверь открыли и объявили, что в Амоль вернулся губернатор. Наши спутники, кои ожидали новых нападок в отношении себя, были глубоко потрясены, услышав голос губернатора, укоряющего тех, кто так жестоко оскорбил Нас в день Нашего прибытия. «Почему, — доносилось до Нас его громогласное увещевание, — сии жалкие негодяи решили обойтись столь неуважительно с гостем, чьи руки связаны и который не имел возможности защищаться? Как они оправдаются за то, что требовали, дабы его немедленно предали смерти? Какие у них доказательства в поддержку своего утверждения? Если они искренне притязают на то, что преданы Исламу и пекутся о его интересах, то пусть отправятся в крепость шайха Табарси и там покажут свою способность защищать Веру, за поборников которой они выдают себя». Героизм защитников крепости, какой губернатору Амоля довелось увидеть, полностью преобразил его разум и сердце. Губернатор возвратился исполненный восхищения Делом, которое он прежде презирал и развитию которого всеми силами препятствовал. Зрелище, свидетелем которого стал губернатор, укротило его гнев и умерило его гордыню. Смиренно и почтительно он подошел к Бахаулле и извинился за дерзость жителей города, которым ему выпало управлять. Губернатор служил Бахаулле с величайшей преданностью, совершенно пренебрегая собственным положением и чином. Он горячо восхвалял муллу Хусайна и рассуждал о его находчивости, отваге, сноровке и благородстве души. Несколько дней спустя губернатор сумел устроить благополучный отъезд Бахауллы и его спутников в Тегеран. Намерению Бахауллы разделить участь защитников крепости шайха Табарси не суждено было сбыться. Хотя Он Сам горячо желал оказать осажденным всяческую поддержку, на какую Он только был способен, по непостижимой воле Провидения Его миновал печальный удел, что вскоре выпал главным участникам той достопамятной битвы. Если бы Бахаулле удалось добраться до крепости, если бы Ему позволили присоединиться к тому героическому отряду, то как бы Он смог исполнить Свое предназначение в великой драме, которую Ему предстояло развернуть? Как бы сумел Бахаулла довести до конца работу, столь славно задуманную и столь дивно начатую? Он находился в расцвете сил, когда до Него донесся приНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета зыв из Шираза. В возрасте двадцати семи лет Бахаулла поднялся, дабы посвятить Свою жизнь служению этому призыву, бесстрашно присоединился к его Учению и стяжал известность выдающимся вкладом, который Он внес в его распространение. Все усилия были для Него осуществимы благодаря мощи, которой Он был наделен, и любые жертвы Бахаулла преодолевал благодаря преданности, которой одухотворяла Его вера. Он отбросил прочь всякое помышление о славе, богатстве и положении, дабы достичь цели, к которой стремился всем сердцем.

Младший сын Худжжата Михди умер от лишений, которые ему и его семейству пришлось испытать, и был погребен посреди руин, что служили им убежищем. Девять лет спустя после окончания этой достопамятной битвы я удостоился чести посетить Зенджан и увидеть поле той страшной Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета бойни. С горечью и ужасом взирал я на развалины крепости ‘Али Мардан-хана и ходил по земле, пропитанной кровью бессмертных защитников этой твердыни. Я смог различить на воротах и стенах крепости следы побоища, что остались при после захвата врагом, и найти на тех камнях, которые служили укреплением, пятна крови, столь обильно пролитой в этой местности. Точное число тех, кто пал в ходе этих столкновений, пока не установлено. Столь много было тех, кто участвовал в этой битве, и столь длительную осаду они выдержали, что выяснить их имена и численность — задача, которую я бы не решился взять на себя. Примерный список таких имен, с которым читатели могут ознакомиться, подготовили Исмаллах ал-Мим и Исмаллах ал-Асад. Многочисленны и противоречивы сведения относительно точного количества тех, кто сражался и пал под знаменами Худжжата в Зенджане. По некоторым подсчетам было до тысячи мучеников; по мнению других, их было гораздо больше. Я слышал, что один из сотоварищей Худжжата, взявшийся увековечить имена тех, кто принял мученическую смерть, оставил запись, указав количество погибших до кончины Худжжата — тысяча пятьсот девяносто восемь человек, тогда как общее число тех, кто принял мученическую смерть позже, предположительно составило двести два человека. Сказу о зенджанских событиях, приведенному мной, я прежде всего обязан мирзе Мухаммаду ‘Али Табибу Занджани, Аба Басиру и сиййиду Ашрафу, мученикам Веры, с каждым из которых я был близко знаком. Остальная часть моего повествования основана на рукописи, которую создал и послал Бахаулле некий мулла Хусайн-и Занджани. В ней он изложил все сведения, что собрал по крупицам из разных источников о случившемся тогда. На то, дабы поведать о битве в Мазендаране, меня столь же сильно вдохновило письменное донесение, посланное в Святую Землю неким сиййидом Абу Талибом Шахмирзади, а также краткое сообщение, подготовленное здесь одним из верующих по имени мирза Хайдар ‘Али-йи Ардистани. Кроме того, я узнал некоторые обстоятельства, связанные с той битвой, от людей, которые даже участвовали в ней, таких как мулла Мухаммад Садик-и Мукаддас, мулла мирза Мухаммад-и Фуруги и хаджи ‘Абд ал-Маджид — отец Бади и мученик Веры. Что касается событий, относящихся к жизни и деяниям Вахида, то я получил сведения о том, что произошло в Йезде от Рида’р Руха, кто был одним из его близких сотоварищей. О более поздних вехах этого сражения в Нейризе мое повествование в основном почерпнуто из тех сведений, что мне удалось получить из подробного отчета, посланного в Святую Землю верующим этого города, по имени мулла Шафи‘, который тщательно исследовал это дело и сообщил о нем Бахаулле. То, что мое перо не сумело записать, грядущие поколения, надеюсь, соберут и сохранят для потомков. Признаю, что в этом рассказе много пробелов, посему прошу снисхождения читателей. Я горячо уповаю, что эти пробелы заполнят те, кто после меня поднимется, дабы составить исчерпывающую и достойную летопись этих волнующих событий, значение которых мы можем пока еще лишь осознавать.

Смерть сиййида Казима привела к тому, что враги его вновь начали свою деятельность. Жаждущие власти и ободренные его кончиной, повергшей в уныние его последователей, они снова предъявили свои претензии и решили удовлетворить свои амбиции. На некоторое время страх и беспокойство охватили сердца верных последователей сиййида Казима, но их печаль рассеялась с возвращением муллы Хусайна-и Бушр’и, с честью выполнившего миссию, возложенную на него учителем. Мулла Хусайн вернулся в Кербелу в первый день муаррама 1260 г. Хиджры 1. Он ободрил и утешил опечаленных последователей своего возлюбленного вождя, напомнил им о его твердом обещании и призвал их к неусыпной бдительности и пламенным усилиям в поисках скрытого Возлюбленного. Проживая недалеко от дома сиййида Казима, он в течение трех дней непрестанно принимал у себя множество опечаленных людей, которые спешили выразить ему, как главному представителю учеников сиййида, свое горе и свою скорбь. Затем он пригласил к себе нескольких самых выдающихся и надежных собратьев-учеников и осведомился у них о желаниях и последних наставлениях покойного вождя. Они ответили, что сиййид неоднократно и настойчиво требовал от них покинуть свои дома, рассеяться повсюду, очистить сердца от любых суетных желаний и посвятить себя поискам Того, вернулся в Кербелу. В самый день своего прибытия он заболел и оказался прикован к постели. Его враги распространили слух, будто он был отравлен губернатором Багдада. Однако это была откровенная клевета и неприкрытая ложь, ибо губернатор питал безусловное доверие к сиййиду Казиму и всегда считал его высокоодаренным вождем, наделенным острой проницательностью и безупречным характером. В день ‘Арафа, в 1259 г. Хиджры, в почтенном возрасте шестидесяти лет сиййид Казим, как и предвещало видение скромного пастуха, распрощался с этим миром, оставив после себя группу искренних и преданных учеников, которые, очистившись от всех мирских желаний, отправились на поиски обещанного Возлюбленного. Священные останки сиййида Казима были погребены во дворе святилища имама Хусайна. Эта смерть породила в Кербеле почти такое же смятение, каким был охвачен город в предыдущем году 22, накануне дня ‘Арафа, когда победоносные враги взяли штурмом ворота крепости и предали смерти большое число осажденных жителей. Но если год тому назад его дом служил мирным и безопасным убежищем для осиротевших и бесприютных людей, то теперь он превратился в дом горя, где те, кого он при жизни поддерживал и утешал, оплакивали его смерть и скорбели о его уходе 23.

Даже заносчивый и надменный мулла Джа‘фар-и Нараки не мог, несмотря на свое уникальное красноречие, сопротивляться силе его доводов и внешне был вынужден признать достоинства Дела, исповедуемого его противником, хотя в глубине души отказывался верить в его истинность. Сиййид ‘Абд ал-БакиС сел и стал слушать Баба. Он внимал Его голосу, видел Его движения, наблюдал за выражением Его лица и отмечал слова, что непрерывным потоком устремлялись из Его уст, и все же нисколько не был тронут их величием и силой. Окутанный завесой своих пустых измышлений и учености, он был не в силах оценить смысл изречений Баба. Он не потрудился даже расспросить об имени или характере Гостя, в чьем присутствии он находился. Равнодушный ко всему, что видел и слышал, он покинул это место, не ведая о неповторимой возможности, каковой лишился по причине своей апатии. Несколько дней спустя, узнав имя Юноши, к Которому отнесся столь равнодушно, он был охвачен досадой и раскаянием. Но было уже поздно искать Его присутствия и исправлять свое поведение, поскольку Баб уехал из Кашана. Пораженный скорбью, он покинул общество своих товарищей и до конца дней вел строгую затворническую жизнь. Среди тех, кому посчастливилось встретиться с Бабом в доме аджи мирзы Джани, был человек по имени Михди, которому пить согласно желанию Сиййида-и Баба. Но я попросил бы Вас получить также согласие моего напарника, который делит со мной ответственность за препровождение Сиййида-и Баба в Тегеран». Еаджи мирза Джани обратился к этому человеку со своей просьбой, но получил категорический отказ. «Я отклоняю Ваше предложение,— прозвучало в ответ.— Мне было строгонастрого приказано не позволять этому юноше заходить в города до того момента, пока он не прибудет в столицу. Мне было особо указано провести ночь за городскими воротами, прервать переход на заходе солнца и возобновить его на рассвете следующего дня. Я не могу уклониться от полученных мною распоряжений». В результате последовала горячая перебранка, которая закончилась в пользу Муаммад-бига, сумевшего убедить своего оппонента в том, что Баба можно поручить заботам аджи мирзы Джани при ясно выраженном условии, что утром третьего дня он должен передать им своего Гостя в целости и сохранности. Еаджи мирза Джани хотел пригласить к себе весь эскорт, но Баб посоветовал ему отказаться от этого намерения. «Никто, кроме тебя,— сказал Он,— не должен сопровождать Меня до твоего дома». Еаджи мирза Джани попросил позволения оплатить трехдневное пребывание всадников в Кашане. «В этом нет надобности,— заметил Баб.— Не будь на то Моей воли, они бы никогда не согласились передать Меня в твои руки. Все сущее заключено в деснице Его могущества. Для Него нет ничего невозможного. Он преодолевает всякое затруднение и устраняет всякое препятствие». Всадники остановились в караван-сарае, расположенном в непосредственной близости от городских ворот. Муаммад-биг, следуя указаниям Баба, сопровождал Его, пока они не подъехали к дому аджи мирзы Джани. Увидев, где именно находится этот дом, он вернулся и присоединился к своим спутникам. Баб прибыл в Кашан после объявления Своей Миссии — вечером накануне третьего Нау-Рза , который в этом году выпал на второй день месяца раби‘у’-ани 1263 г. Хиджры 1. В этот же вечер сиййид Хусайн-и Йезди, приехавший ранее в Кашан во исполнение указаний Баба, был приглашен в дом аджи мирзы 1 1847 г.

Мы клянемся тебе в нашей верности и обещаем исполнить все, что ты прикажешь». «Боже упаси! — воскликнул мулла Хусайн.— Не подобает мне, праху земному, равняться с тем, кто есть Господь господствующих! Если бы вы были знакомы с тоном и языком высказываний сиййида Казима, вы бы никогда не изрекли подобных слов. Ваша первая обязанность, равно как и моя,— держась духа и буквы выраженной им воли, воспрянуть для осуществления последних слов нашего возлюбленного вождя». Сказав эти слова, он тут же встал со своего места и отправился к мирзе Хасан-и Гаухару, мирзе Муиту и другим известным последователям сиййида Казима. Всем и каждому он смело передал последнюю волю вождя, подчеркнул неотложность исполнения их обязанностей и призвал их подняться и приступить к ним, но полученные от них ответы были недостойны и уклончивы. «Наши враги,— заметил один,— многочисленны и сильны. Мы должны остаться в этом городе и охранять место, которое опустело со смертью нашего вождя». Другой сказал: «А я должен остаться здесь и позаботиться о детях, оставленных сиййидом Казимом». Мулла Хусайн сразу понял, что его усилия напрасны. Убедившись в их небрежении, слепоте и неблагодарности, он не сказал им больше ни слова и ушел, оставив их наедине с суетными устремлениями. нежностью обнял муллу Хусайна, словно тот был Его старым и близким другом. Мулла Хусайн подумал сначала, что это один из учеников сиййида Казима, который, узнав о его приближении к Ширазу, вышел навстречу, чтобы поприветствовать его. Мирза Амад-и Мазвини, мученик, не раз слышавший, как мулла Хусайн рассказывал первым последователям Веры об этом волнующем историческом разговоре с Бабом, вот что поведал мне: Неоднократно и живописно описывал мулла Хусайн подробности этой замечательной беседы: «Юноша, встретивший меня за воротами Шираза, осыпал меня знаками любви и нежной доброты. Он сердечно пригласил меня к Себе домой, предлагая мне отдохнуть после утомительного путешествия. Я просил Его извинить меня, объясняя, что мои спутники уже устроили мое пребывание в городе и сейчас ожидают моего возвращения. “Поручи их Божией заботе,— был Его ответ.— Он, без сомнения, защитит и охранит их”. Произнеся эти слова, Он велел мне следовать за Ним. Любезный и одновременно властный тон, каким обращался ко мне этот изумительный Юноша, глубоко впечатлил меня. Следуя за Ним, я обратил внимание на Его походку, очаровательный голос и величественную осанку, укрепившие мое первое впечатление от этой неожиданной встречи. Скоро мы очутились у ворот скромного дома. Он постучал в дверь, которую нам открыл слуга-эфиоп. “Bxoдитe cюдa c миpoм в бeзoпacнocти!”3— сказал Он мне, переступая порог и подавая знак следовать за Ним. Это приглашение, изреченное с могуществом и величием, глубоко впечатлило меня. Я посчитал хорошим предзнаменованием то, что ко мне обратились с этими словами на пороге самого первого дома, посещенного мною в Ширазе,— городе, сама атмосфера которого уже произвела на меня неописуемое впечатление. “Возможно ли,— размышлял я,— чтобы посещение этого дома приблизило меня к Цели моего путешествия? Ускорит ли оно окончание периода страстного желания, ревностных поисков и томительного ожидания, неизбежного в таком путешествии?” Войдя в дом и следуя за моим Хозяином в Его комнату, я ощутил, как все мое существо исполмогавший им в их ежедневных потребностях, соблюдал посты, в свободные часы присоединяясь к ним для совершения молитв. Тишина их уединения была неожиданно нарушена прибытием муллы ‘Али-йи Бастами, одного из самых выдающихся последователей сиййида Казима.

Вместе с двенадцатью спутниками он прибыл в Масджид-и Куфа, где и нашел своего соученика муллу Хусайна, погрузившегося в размышления и молитвы. Мулла ‘Али обладал такими большими познаниями и был так глубоко знаком с учением шайха Амада, что многие ставили его выше муллы Хусайна. Неоднократно пытался он расспросить муллу Хусайна о том, куда тот отправится по окончании своего уединения. Однако всякий раз, приближаясь к нему, он находил его столь погруженным в молитву, что не отваживался задать свой вопрос. Наконец, как и мулла Хусайн, он тоже решил затвориться на сорок дней. Все его спутники, кроме троих, выполнявших роль слуг, последовали его примеру. Немедленно по окончании своего сорокадневного уединения мулла Хусайн вместе с двумя своими спутниками отправился в Неджеф. Он покинул Кербелу ночью, посетил по дороге гробницу Неджефа и сразу отправился в Бушир, расположенный на берегу Персидского залива. Здесь он приступил к святым поискам Возлюбленного своего сердца. Здесь впервые он вдохнул аромат Того, Кто в течение нескольких лет обитал в этом городе, ведя жизнь купца и скромного гражданина. Здесь он ощутил сладостное благоухание святости, которым была столь обильно пропитана, благодаря бесчисленным молитвам Возлюбленного, атмосфера этого города. Однако мулла Хусайн не мог долго оставаться в Бушире. Притягиваемый, будто магнитом, на север, он направился в Шираз и, прибыв к воротам этого города, велел брату и племяннику сразу отправляться в Масджид-и Блхани и ждать его там, выразив надежду, что, если Богу будет угодно, он присоединится к ним для вечерней молитвы. В этот же день, за несколько часов до заката солнца, прогуливаясь за воротами города, он неожиданно увидел Юношу прекрасной наружности, в зеленом тюрбане. Этот Юноша подошел к нему и приветствовал его с доброжелательной улыбкой. Он с 3 Коран 15:46 (пер. И.Ю.Крачковского). то Ему больше двадцати и меньше тридцати лет. Он обладает врожденным знанием. Он среднего роста, воздерживается от курения и не имеет никаких физических недостатков”. После краткой паузы Он властным тоном провозгласил: “Взгляни, все сии знаки явлены во Мне!” Затем Он рассмотрел по отдельности каждый из упомянутых признаков и убедительно продемонстрировал, что все они верны в отношении Его.Я был сильно изумлен и учтиво заметил: “Тот, Чье пришествие мы ожидаем, является Человеком недостижимой святости, и Дело, которое будет открыто Им, обладает неимоверной силой. Многим разнообразным требованиям должен удовлетворить Тот, Кто претендует на его зримое воплощение. Сколь часто сиййид Казим ссылался на необъятность познаний Обетованного! Сколь часто говорил он: "Все, что я знаю,— лишь капля в сравнении с тем, чем владеет Он. Все мои достижения — пылинка пред лицом Его необъятных познаний. Нет, неизмеримо различие!"” Едва слова эти сорвались с моих губ, как меня охватили страх и угрызения совести, которых я не мог ни утаить, ни объяснить. Сурово упрекнув себя, я решил впредь вести себя иначе и смягчить свой тон. Я поклялся пред Богом, что если мой Хозяин еще раз заговорит на эту тему, я с величайшим смирением скажу Ему: “Если Вы докажете обоснованность Своего заявления, Вы, наверняка, избавите меня от беспокойства и тревоги, которыми охвачена моя душа. Я был бы искренне обязан Вам за это спасение”. Когда я только отправился на поиски, то решил считать два условия в качестве мерила определения истинности любого человека, который выдвинет притязания на положение обещанного Ма’има.

В этом послании ему приказывалось немедленно отправиться вместе с Бабом в деревню Кулайн, где когда-то родился, а затем был похоронен вместе со своим отцом Муаммад-ибн-и Йа‘кб, автор «Ул-и Кафи»; их усыпальницы глубоко почитаются окрестными жителями. Поскольку в деревне не было подходящих домов, Муаммад-бигу было приказано разбить для Баба специальный шатер и разместить весь эскорт неподалеку до получения дальнейших распоряжений.

Утром девятого дня после Нау-Рза, в одиннадцатый день месяца раби‘у’ани 1263 г. Хиджры 3, в непосредственной близости от этой 3 29 марта 1847 г. 4 10 апреля 1847 г. резиденцию вызвать Вас сюда и намерены тогда уже непременно вынести решение. Мы уверены, что не доставили Вам никакого разочарования и что Вы ни в каком случае не промедлите сообщить нам, если Вас кто-либо обидит. Мы искренне надеемся, что Вы будете продолжать молиться за наше благополучие и за процветание нашего царства (датировано раби‘у’-ани 1263 г. Хиджры5). Без сомнения, ответственным за то, что Муаммад-шах написал Бабу подобное письмо, был аджи мирза Акаси.

Осмелевший с его уходом, он ныне решился взять приступом нашу твердыню, дабы покрыть себя славой, став ее единоличным победителем. Совершите вылазку, взяв с собой восемнадцать человек, и накажите по заслугам захватчика и его войско. Пусть осознает, что, хотя уже нет в живых муллы Хусайна, неодолимая Божия мощь по-прежнему укрепляет его сотоварищей и помогает им одолевать силы неприятеля». Как только мирза Мухаммад Бакир отобрал себе спутников, он приказал распахнуть ворота крепости. Вскочив на своих боевых коней и издав клич: «Йа Сахиб аз-Заман!», они ринулись стремглав во вражеский стан. Целая армия в замешательстве бежала под столь ужасающим натиском. Все, кроме немногих, сумели спастись. Совершенно сломленные духом и посрамленные добрались они до Барфуруша. ‘Аббас Кули-хан так дрожал от страха, что свалился с лошади. Оставив в замешательстве один сапог, который застрял в стремени, он, полуобутый, в полном смятении помчался в ту сторону, куда устремилось войско. Охваченный отчаянием, он поспешил к принцу, дабы признать бесславное поражение, которое он потерпел. А ликующий мирза Мухаммад Бакир — выйдя из той схватки невредимым вместе с восемнадцатью соратниками и держа в руке знамя, что неприятель бросил в испуге, — направился в крепость и передал своему вождю, который вселил в него такое мужество, это свидетельство своей победы. Столь полный разгром сразу принес облегчение находящимся в трудном положении соратникам. Это укрепило их единство и вновь напомнило о могуществе той силы, которую им даровала их Вера.

‘Улама тем временем рьяно принялись подстрекать чернь, побуждая ее поддержать их борьбу. Как только лазутчики прибыли в квартал, где жил Худжжат, они неожиданно столкнулись с мир Салахом, одним из его наиболее ярых приверженцев, который вместе с семью вооруженными товарищами решительно воспрепятствовал их продвижению. Он спросил Асадаллаха, куда тот держит путь; получив оскорбительный ответ, мир Салах выхватил из ножен меч и с криком «Йа Сахиб аз-Заман!» бросился на него, ранив того в лоб. Смелость мир Салаха, несмотря на мощные доспехи, в которые обрядился его противник, испугала всю шайку и заставила негодяев разбежаться в разные стороны. Клич, который отважный защитник Веры возвысил в тот день, впервые прозвучал в Зенджане и всполошил весь город. Губернатор, придя в ужас от его невероятной мощи, спросил, что мог означать этот крик и чей голос посмел его издать. Его глубоко потрясла весть о том, что это был клич сотоварищей Худжжата, которым они призывали на помощь Ка’има в час беды. Вскоре остатки той перепуганной своры встретили шайха Мухаммада Тубчи, в котором они сразу же признали одного из своих заклятых врагов. Заметив, что он безоружен, те напали на него и, ударив его топором, оказавшимся у кого-то из них, разбили ему голову. Они доставили шайха Мухаммада Тубчи к губернатору, и едва раненого положили на землю, как некий сиййид Абу ал-Касим, один из присутствовавших там муджтахидов Зенджана, бросился вперед и вонзил ему в грудь перочинный нож. Губернатор тоже, обнажив меч, нанес раненому удар в рот; за ним последовали слуги, которые своим оружием прикончили несчастную жертву. Когда их Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета удары сыпались на него, было слышно, как он говорил, невзирая на страдания: «Благодарю Тебя, о мой Боже, за то, что удостоил меня мученического венца».

Пока враги готовились к очередному и еще более яростному нападению на их твердыню, сотоварищи Куддуса, совершенно не замечая нескончаемых бед, что обрушивались на них, преисполненные радости и благодарности, встречали наступление Нау-руза. Во время этого празднества они воздавали благодарение и хвалу Всемогущему за неисчислимые благословения, которые Он ниспосылал им. Невзирая на мучительный голод, они предавались песням и веселью, полностью презрев грозящую им опасность. Крепость оглашалась славословием и восхвалением, которые днем и ночью лились из сердец этого ликующего отряда. Стих «Свят, свят, Господь Бог наш, Господь ангелов и духа», что беспрестанно слетал с их уст, укрепил их воодушевление и возродил их отвагу. Из всего скота, пригнанного ими в крепость, осталась лишь корова, которую приберег хаджи Насир ад-Дин-и Казвини; ее молоко он каждый день превращал в запеканку к столу Куддуса. Не желая лишать своих изголодавшихся друзей их доли яства, что его преданный товарищ готовил для него, Куддус, отведав несколько чайных ложек этого блюда, неизменно разделял остальное меж ними. Нередко слышали, как он замечал: «С уходом муллы Хусайна мне не доставляет радости ни мясо, ни питье, приготовленные для меня. Сердце обливается кровью, когда я вижу вокруг себя моих голодных соратников, истощенных и изнуренных». Несмотря на такую тяжелую обстановку, Куддус неукоснительно продолжал разъяснять в своем толковании смысл буквы Сад слова Самад и увещевать друзей упорствовать в своих героических деяниях до последнего вздоха. Утром и вечером пред собравшимися верующими мирза Мухаммад Бакир читал нараспев стихи из того толкования, что оживляло их дух и воскрешало их надежды. Вот о чем, слышал я, поведал мулла мирза Мухаммад-и Фуруги: Богу ведомо, что мы перестали жаждать пищи. Думы наши уже не обременяли заботы о хлебе насущном. Чарующая мелодия тех строк столь захватила нас, что, случись нам годами пребывать в этом состоянии, никакие следы усталости и утомления не смогли бы охладить наш пыл или омрачить наше счастье. А когда, бывало, отсутствие пропитания подтачивало наши жизненные силы и ослабляло нашу мощь, мирза Мухаммад Бакир спешил к Куддусу, дабы сообщить ему о нашем бедственном положении. Мимолетный взгляд на лик Куддуса, чудотворность его слов, когда он проходил меж нами, обращали наше уныние в великую радость. И столь укрепились мы духом, что, появись вдруг пред нами неприятельские войска, у нас нашлись бы силы одолеть их. В день Нау-руза, который пришелся на двадцать четвертое число месяца раби‘у’с-сани 1265 г. Хиджры7, Куддус в письменном послании к своим соратникам намекнул о приближении таких испытаний, какие приведут к мученической смерти многих его друзей. Несколько дней спустя неисчислимое войско, возглавляемое принцем Михди Кули-мирзой, поддерживаемое объединенными силами Сулайман-хана Афшара, ‘Аббаса Кули-хана Лариджани и Джа‘фара Кули-хана, которому помогали около сорока других военных чинов, разбило лагерь рядом с крепостью и стало в непосредственной близости от нее возводить линию окопов и заграждений. В девятый день месяца Баха военачальник приказал тем, кто отвечал за его артиллерию, открыть огонь по осажденным.

Смерть сиййида Казима привела к тому, что враги его вновь начали свою деятельность. Жаждущие власти и ободренные его кончиной, повергшей в уныние его последователей, они снова предъявили свои претензии и решили удовлетворить свои амбиции. На некоторое время страх и беспокойство охватили сердца верных последователей сиййида Казима, но их печаль рассеялась с возвращением муллы Хусайна-и Бушр’и, с честью выполнившего миссию, возложенную на него учителем. Мулла Хусайн вернулся в Кербелу в первый день муаррама 1260 г. Хиджры 1. Он ободрил и утешил опечаленных последователей своего возлюбленного вождя, напомнил им о его твердом обещании и призвал их к неусыпной бдительности и пламенным усилиям в поисках скрытого Возлюбленного. Проживая недалеко от дома сиййида Казима, он в течение трех дней непрестанно принимал у себя множество опечаленных людей, которые спешили выразить ему, как главному представителю учеников сиййида, свое горе и свою скорбь. Затем он пригласил к себе нескольких самых выдающихся и надежных собратьев-учеников и осведомился у них о желаниях и последних наставлениях покойного вождя. Они ответили, что сиййид неоднократно и настойчиво требовал от них покинуть свои дома, рассеяться повсюду, очистить сердца от любых суетных желаний и посвятить себя поискам Того, вернулся в Кербелу. В самый день своего прибытия он заболел и оказался прикован к постели. Его враги распространили слух, будто он был отравлен губернатором Багдада. Однако это была откровенная клевета и неприкрытая ложь, ибо губернатор питал безусловное доверие к сиййиду Казиму и всегда считал его высокоодаренным вождем, наделенным острой проницательностью и безупречным характером. В день ‘Арафа, в 1259 г. Хиджры, в почтенном возрасте шестидесяти лет сиййид Казим, как и предвещало видение скромного пастуха, распрощался с этим миром, оставив после себя группу искренних и преданных учеников, которые, очистившись от всех мирских желаний, отправились на поиски обещанного Возлюбленного. Священные останки сиййида Казима были погребены во дворе святилища имама Хусайна. Эта смерть породила в Кербеле почти такое же смятение, каким был охвачен город в предыдущем году 22, накануне дня ‘Арафа, когда победоносные враги взяли штурмом ворота крепости и предали смерти большое число осажденных жителей. Но если год тому назад его дом служил мирным и безопасным убежищем для осиротевших и бесприютных людей, то теперь он превратился в дом горя, где те, кого он при жизни поддерживал и утешал, оплакивали его смерть и скорбели о его уходе 23.

22 «При жизни сиййида Казима доктрина шайитов настолько распространилась по всей Персии, что в одной лишь провинции Ирак было более ста тысяч муридов» (Journal Asiatique. 1866. Vol. 7. P. 463). 23 «Здесь заканчивается история основания шайизма — или, по крайней мере, его единства, ибо после смерти сиййида Казима он распался на два направления. Одно из них, под именем бабизм, расцвело — как того и следовало ожидать, учитывая силу движения, основанного шайхом Амадом,— тем самым исполнив надежды обоих наставников, если верить их предсказаниям. Второе же, под руководством Карим-хана-и Маджара-и Кирмани, продолжило борьбу против шиизма, однако всегда, во избежание опасности для себя, внешне маскировалось под ина-‘ашаризм. Если для Карим-хана Баб и Его последователи являются нечестивцами и отступниками, то для бабидов Карим Жан есть не кто иной, как Антихрист, или Диджжал, предсказанный Муаммадом» (Nicolas A. L. M. Essai sur le Shaykhisme II. P. 31). 1 22 января 1844 г. В связи с тем, что над миром только что занялась Заря шестидесятого года, засвидетельствовавшего рождение обещанного Откровения, было бы уместно сейчас отклониться от темы и привести некоторые предания Муаммада и имамов Веры, содержащие ясные указания на этот год. На вопрос относительно года появления МаТима имам Джа‘фар, сын Муаммада, ответил так: «В шестидесятом году будет явлено Его Дело и повсюду будет оглашено Имя Его». В трудах знаменитого ученого Муйи’дДин-и ‘Араби мы находим много упоминаний как о годе пришествия, так и об имени обещанного Богоявления. Среди них такие: «Священниками и сторонниками Его Веры будут персияне»; «В Его имени имя Хранителя [‘Али] предшествует имени Пророка [Муаммада]»; «Год Его Откровения выражается числом, равным половине наименьшего числа, которое делится на все девять цифр (2520)». Мирза Муаммад-и Ахбари в своих поэмах, повествующих о годе Явления, делает следующее предсказание: В году Ларс [численный эквивалент букв которого 1260] земля озарится Его светом, а в году Ларасих [1265] мир наполнится Его славой. Если ты доживешь до года Лараси [1270], то увидишь, как племена, правители, народы и Вера Божия — все будет возрождено. В предании, которое приписывают имаму ‘Али, Повелителю правоверных, также говорится: В году Ларс будет посажено Древо Божественного руководства. Мулла Хусайн, исполнив свою обязанность, состоявшую, как он чувствовал, в том, чтобы ободрять и пробуждать своих собратьев-учеников, отправился из Кербелы в Неджеф. С ним были его брат Муаммад-Жасан и его племянник Муаммад-Бакир, сопровождавшие его повсюду с того времени, как он посетил родной город Бошруйа в провинции ’орасан. Прибыв в Масджид-и Куфа, мулла Хусайн решил провести здесь сорок дней в уединении и молитве. Постом и бдениями он готовил себя к священному предприятию, которое ему вскоре предстояло. В этом богослужении принимал участие только его брат, а племянник, по2 Коран 29:69 (пер. И.Ю.Крачковского). о Чьем пришествии он так часто говорил. «Он нам сказал,— заявили они,— что Тот, Кого мы ищем, уже явлен: “Завесы, вставшие между Ним и вами, таковы, что только вы сами, благодаря усердному поиску, сможете разорвать их. Только старанием, молитвенными трудами, чистыми побуждениями и целеустремленностью сможете вы разорвать их. Разве не явил Бог в Своей Книге такие слова: "A тex, которые усердствовали за Hac,— Mы поведем пo Haшим пyтям?"”» 2 «Почему же тогда,— заметил мулла Хусайн,— вы решили задержаться в Кербеле? Почему не разошлись вы, почему не воспрянули для исполнения его горячего призыва?» «Мы признаем свое нерадение,— был ответ,— и мы все свидетельствуем о твоем величии. Мы настолько верим тебе, что если ты объявишь себя Обетованным, то покоримся немедленно и без малейшего колебания.

Вместе с двенадцатью спутниками он прибыл в Масджид-и Куфа, где и нашел своего соученика муллу Хусайна, погрузившегося в размышления и молитвы. Мулла ‘Али обладал такими большими познаниями и был так глубоко знаком с учением шайха Амада, что многие ставили его выше муллы Хусайна. Неоднократно пытался он расспросить муллу Хусайна о том, куда тот отправится по окончании своего уединения. Однако всякий раз, приближаясь к нему, он находил его столь погруженным в молитву, что не отваживался задать свой вопрос. Наконец, как и мулла Хусайн, он тоже решил затвориться на сорок дней. Все его спутники, кроме троих, выполнявших роль слуг, последовали его примеру. Немедленно по окончании своего сорокадневного уединения мулла Хусайн вместе с двумя своими спутниками отправился в Неджеф. Он покинул Кербелу ночью, посетил по дороге гробницу Неджефа и сразу отправился в Бушир, расположенный на берегу Персидского залива. Здесь он приступил к святым поискам Возлюбленного своего сердца. Здесь впервые он вдохнул аромат Того, Кто в течение нескольких лет обитал в этом городе, ведя жизнь купца и скромного гражданина. Здесь он ощутил сладостное благоухание святости, которым была столь обильно пропитана, благодаря бесчисленным молитвам Возлюбленного, атмосфера этого города. Однако мулла Хусайн не мог долго оставаться в Бушире. Притягиваемый, будто магнитом, на север, он направился в Шираз и, прибыв к воротам этого города, велел брату и племяннику сразу отправляться в Масджид-и Блхани и ждать его там, выразив надежду, что, если Богу будет угодно, он присоединится к ним для вечерней молитвы. В этот же день, за несколько часов до заката солнца, прогуливаясь за воротами города, он неожиданно увидел Юношу прекрасной наружности, в зеленом тюрбане. Этот Юноша подошел к нему и приветствовал его с доброжелательной улыбкой. Он с 3 Коран 15:46 (пер. И.Ю.Крачковского). то Ему больше двадцати и меньше тридцати лет. Он обладает врожденным знанием. Он среднего роста, воздерживается от курения и не имеет никаких физических недостатков”. После краткой паузы Он властным тоном провозгласил: “Взгляни, все сии знаки явлены во Мне!” Затем Он рассмотрел по отдельности каждый из упомянутых признаков и убедительно продемонстрировал, что все они верны в отношении Его.Я был сильно изумлен и учтиво заметил: “Тот, Чье пришествие мы ожидаем, является Человеком недостижимой святости, и Дело, которое будет открыто Им, обладает неимоверной силой. Многим разнообразным требованиям должен удовлетворить Тот, Кто претендует на его зримое воплощение. Сколь часто сиййид Казим ссылался на необъятность познаний Обетованного! Сколь часто говорил он: "Все, что я знаю,— лишь капля в сравнении с тем, чем владеет Он. Все мои достижения — пылинка пред лицом Его необъятных познаний. Нет, неизмеримо различие!"” Едва слова эти сорвались с моих губ, как меня охватили страх и угрызения совести, которых я не мог ни утаить, ни объяснить. Сурово упрекнув себя, я решил впредь вести себя иначе и смягчить свой тон. Я поклялся пред Богом, что если мой Хозяин еще раз заговорит на эту тему, я с величайшим смирением скажу Ему: “Если Вы докажете обоснованность Своего заявления, Вы, наверняка, избавите меня от беспокойства и тревоги, которыми охвачена моя душа. Я был бы искренне обязан Вам за это спасение”. Когда я только отправился на поиски, то решил считать два условия в качестве мерила определения истинности любого человека, который выдвинет притязания на положение обещанного Ма’има.

В этом послании ему приказывалось немедленно отправиться вместе с Бабом в деревню Кулайн, где когда-то родился, а затем был похоронен вместе со своим отцом Муаммад-ибн-и Йа‘кб, автор «Ул-и Кафи»; их усыпальницы глубоко почитаются окрестными жителями. Поскольку в деревне не было подходящих домов, Муаммад-бигу было приказано разбить для Баба специальный шатер и разместить весь эскорт неподалеку до получения дальнейших распоряжений.

«Мы ожидали от Вас,— написал ему аджи мирза Акаси,— что Вы всеми силами будете сопротивляться любому делу, противоречащему высшим интересам государства и нароо котором мы уже упоминали. Мирза Ибрахим был другом имама-джум‘а, близко общался с ним и управлял всеми его делами. В этот вечер в честь Баба был устроен невероятно величественный банкет. Многие вспоминали потом, что ни чиновники, ни аристократия города никогда не устраивали пир настолько роскошный и блистательный. Султан аш-Шухада и его брат, Мабб аш-Шухада, одному из которых было тогда девять, а другому одиннадцать лет, прислуживали гостям на банкете и удостоились особого внимания со стороны Баба. В этот вечер, во время ужина, мирза Ибрахим обратился к своему Гостю и сказал: «У моего брата, мирзы Муаммада-‘Али, нет детей. Я прошу Вас помолиться за него и исполнить его сердечное желание». Баб взял часть поданной ему пищи, Своей рукой положил ее на тарелку и передал хозяину, сказав, чтобы он отнес ее мирзе Муаммаду-‘Али и его жене. «Пусть они оба вкусят сего,— сказал Он.— Их желание исполнится». Благодаря этой порции еды, которую Баб соблаговолил даровать жене мирзы Муаммада-‘Али, она зачала и в должный срок родила девочку, впоследствии вступившую в брак с Величайшей Ветвью 6; в этом союзе воплотились самые заветные желания ее родителей. Высокие почести, оказываемые Бабу, еще сильнее разожгли в Суламах Исфахана враждебные чувства. С тревогой наблюдали они повсюду свидетельства того, что Его всеохватное влияние проникает в твердыню ортодоксии и выбивает у них почву изпод ног. Они созвали собрание и на нем составили документ, согласно которому Баб приговаривался к смерти. Этот документ был подписан и заверен печатями всех духовных вождей города. Все они согласились с этим приговором, за исключением аджи сиййида Асадаллаха и аджи Муаммада-Джа‘фара-и Абадийи, отказавшихся связать свои имена с текстом столь оскорбительного документа. Имам-джум‘а хотя и отказался подписать смертный приговор Бабу, решил, движимый трусостью и амбициями, добавить к этому документу такое свидетельство, написанное его собственной рукой: Свидетельствую, что в период моего общения с этим юношей я не заметил ни одного действия, которое могло бы указать Еаджи Муаммад-Джа‘фар послушался этого совета и отказался принять приглашение губернатора. Муаммад Михди, мирза Хасан-и Нури и некоторые другие, презревшие этот совет, в назначенный час явились в дом му’тамида. По просьбе хозяина дома мирза Хасан, известный платонист, попросил Баба разъяснить ряд темных философских вопросов, связанных с «‘Аршиййа» муллы Дадры, смысл которых могли постичь лишь немногие. Простым и чуждым условностей языком Баб ответил на каждый из его вопросов. Мирза Хасан, хотя и не понял смысла полученных им ответов, все же осознал, насколько убога ученость так называемых «толкователей» учений Платона и Аристотеля из современных ему научных школ пред знаниями этого Юноши. Муаммад Михди, в свою очередь, задал Бабу несколько вопросов относительно некоторых аспектов исламского законодательства. Не удовлетворившись полученными ответами, он начал попусту препираться с Бабом, однако вскоре был вынужден замолчать, ибо му’тамид, прервав его речь, обратился к одному из слуг, велев тому зажечь фонарь и немедленно проводить Муаммада Михди домой. Впоследствии му’тамид поделился с имамомджум‘а своей тревогой: «Я боюсь интриг врагов Сиййида-и Баба,— сказал он ему.— Шах вызвал Его в Тегеран. Мне приказано обеспечить Его отъезд.

Утром девятого дня после Нау-Рза, в одиннадцатый день месяца раби‘у’ани 1263 г. Хиджры 3, в непосредственной близости от этой 3 29 марта 1847 г. 4 10 апреля 1847 г. резиденцию вызвать Вас сюда и намерены тогда уже непременно вынести решение. Мы уверены, что не доставили Вам никакого разочарования и что Вы ни в каком случае не промедлите сообщить нам, если Вас кто-либо обидит. Мы искренне надеемся, что Вы будете продолжать молиться за наше благополучие и за процветание нашего царства (датировано раби‘у’-ани 1263 г. Хиджры5). Без сомнения, ответственным за то, что Муаммад-шах написал Бабу подобное письмо, был аджи мирза Акаси.

Осмелевший с его уходом, он ныне решился взять приступом нашу твердыню, дабы покрыть себя славой, став ее единоличным победителем. Совершите вылазку, взяв с собой восемнадцать человек, и накажите по заслугам захватчика и его войско. Пусть осознает, что, хотя уже нет в живых муллы Хусайна, неодолимая Божия мощь по-прежнему укрепляет его сотоварищей и помогает им одолевать силы неприятеля». Как только мирза Мухаммад Бакир отобрал себе спутников, он приказал распахнуть ворота крепости. Вскочив на своих боевых коней и издав клич: «Йа Сахиб аз-Заман!», они ринулись стремглав во вражеский стан. Целая армия в замешательстве бежала под столь ужасающим натиском. Все, кроме немногих, сумели спастись. Совершенно сломленные духом и посрамленные добрались они до Барфуруша. ‘Аббас Кули-хан так дрожал от страха, что свалился с лошади. Оставив в замешательстве один сапог, который застрял в стремени, он, полуобутый, в полном смятении помчался в ту сторону, куда устремилось войско. Охваченный отчаянием, он поспешил к принцу, дабы признать бесславное поражение, которое он потерпел. А ликующий мирза Мухаммад Бакир — выйдя из той схватки невредимым вместе с восемнадцатью соратниками и держа в руке знамя, что неприятель бросил в испуге, — направился в крепость и передал своему вождю, который вселил в него такое мужество, это свидетельство своей победы. Столь полный разгром сразу принес облегчение находящимся в трудном положении соратникам. Это укрепило их единство и вновь напомнило о могуществе той силы, которую им даровала их Вера.

Пища сотоварищей, увы, к этому времени сводилась к мясу лошадей, которых они захватили с собой из покинутого противником лагеря. С непоколебимой стойкостью переносили они невзгоды, что отовсюду обрушивались на них. Сердца их горели устремлениями Куддуса; все остальное не имело особого значения. Ни суровость их бедствий, ни постоянные угрозы со стороны врага ничуть не заставили их сойти со стези, которую столь героически проложили их почившие спутники. Нашлись немногие, кто позже дрогнул в самый тяжкий час испытаний. Однако малодушие, которое эта незначительная горстка была вынуждена проявить, бледнело пред сиянием, что исходило от сонма смелых единоверцев в минуты рокового исхода. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Принца Михди Кули-мирзу, который расположился в Сари, привело в неописуемый восторг известие о поражении, постигшем войско под непосредственным командованием его сослуживца ‘Аббаса Кули-хана. Хотя и сам жаждал истребления отряда, который укрылся за стенами крепости, принц Михди Кули-мирза обрадовался, узнав, что его соперник не сумел одержать победу, о которой он мечтал. Принц тотчас же написал в Тегеран и потребовал, дабы в окрестности твердыни без промедления доставили снаряды и артиллерию на верблюдах со всем необходимым снаряжением, ибо на сей раз он был полон решимости окончательно покорить стойких обитателей крепости.

Пока враги готовились к очередному и еще более яростному нападению на их твердыню, сотоварищи Куддуса, совершенно не замечая нескончаемых бед, что обрушивались на них, преисполненные радости и благодарности, встречали наступление Нау-руза. Во время этого празднества они воздавали благодарение и хвалу Всемогущему за неисчислимые благословения, которые Он ниспосылал им. Невзирая на мучительный голод, они предавались песням и веселью, полностью презрев грозящую им опасность. Крепость оглашалась славословием и восхвалением, которые днем и ночью лились из сердец этого ликующего отряда. Стих «Свят, свят, Господь Бог наш, Господь ангелов и духа», что беспрестанно слетал с их уст, укрепил их воодушевление и возродил их отвагу. Из всего скота, пригнанного ими в крепость, осталась лишь корова, которую приберег хаджи Насир ад-Дин-и Казвини; ее молоко он каждый день превращал в запеканку к столу Куддуса. Не желая лишать своих изголодавшихся друзей их доли яства, что его преданный товарищ готовил для него, Куддус, отведав несколько чайных ложек этого блюда, неизменно разделял остальное меж ними. Нередко слышали, как он замечал: «С уходом муллы Хусайна мне не доставляет радости ни мясо, ни питье, приготовленные для меня. Сердце обливается кровью, когда я вижу вокруг себя моих голодных соратников, истощенных и изнуренных». Несмотря на такую тяжелую обстановку, Куддус неукоснительно продолжал разъяснять в своем толковании смысл буквы Сад слова Самад и увещевать друзей упорствовать в своих героических деяниях до последнего вздоха. Утром и вечером пред собравшимися верующими мирза Мухаммад Бакир читал нараспев стихи из того толкования, что оживляло их дух и воскрешало их надежды. Вот о чем, слышал я, поведал мулла мирза Мухаммад-и Фуруги: Богу ведомо, что мы перестали жаждать пищи. Думы наши уже не обременяли заботы о хлебе насущном. Чарующая мелодия тех строк столь захватила нас, что, случись нам годами пребывать в этом состоянии, никакие следы усталости и утомления не смогли бы охладить наш пыл или омрачить наше счастье. А когда, бывало, отсутствие пропитания подтачивало наши жизненные силы и ослабляло нашу мощь, мирза Мухаммад Бакир спешил к Куддусу, дабы сообщить ему о нашем бедственном положении. Мимолетный взгляд на лик Куддуса, чудотворность его слов, когда он проходил меж нами, обращали наше уныние в великую радость. И столь укрепились мы духом, что, появись вдруг пред нами неприятельские войска, у нас нашлись бы силы одолеть их. В день Нау-руза, который пришелся на двадцать четвертое число месяца раби‘у’с-сани 1265 г. Хиджры7, Куддус в письменном послании к своим соратникам намекнул о приближении таких испытаний, какие приведут к мученической смерти многих его друзей. Несколько дней спустя неисчислимое войско, возглавляемое принцем Михди Кули-мирзой, поддерживаемое объединенными силами Сулайман-хана Афшара, ‘Аббаса Кули-хана Лариджани и Джа‘фара Кули-хана, которому помогали около сорока других военных чинов, разбило лагерь рядом с крепостью и стало в непосредственной близости от нее возводить линию окопов и заграждений. В девятый день месяца Баха военачальник приказал тем, кто отвечал за его артиллерию, открыть огонь по осажденным.

Как тяжело пострадал сиййид Казим от рук злодеев! Какие только притеснения не обрушило на него это подлое поколение! Много лет он безмолвно страдал, героически перенося все оскорбления, клевету и унизительные замечания, что обрушивались на него. Однако ему суждено было в последние годы своей жизни увидеть, как карающая десница Божия «искоренила до основания» тех, кто противостоял ему, клеветал на него и строил козни против него. В те дни последователи сиййида Ибрахима, этого злейшего врага сиййида Казима, сплотились, дабы сеять смуту и подстрекать народ к мятежу, стремясь физически уничтожить своего грозного противника. Всеми возможными средствами они отравляли умы его поклонников и друзей, подрывали его авторитет и позорили его доброе имя. Ни один голос не поднялся против усердной подготовки к бунту, которую вели эти безбожные и вероломные люди, тем не менее каждый из них считал себя воплощением истинного знания и вместилищем тайн Религии Божией. Никто не пытался остеречь их или заставить образумиться. Они собрали столько сил и разожгли такие распри, что смогли унизительным образом изгнать из Кербелы представителя османского правительства и присвоить себе, для исполнения своих подлых намерений, все доходы, которые поступали к нему. Угроза со стороны этих бунтарей встревожила центральное правительство в Константинополе, и оно отправило на место волне11 З и к р — упоминание, памятование.

Прошло шестнадцать лунных месяцев, без двадцати двух дней, с момента мученической смерти Баба, когда, в день ‘Арафа8 1267 г. Хиджры9, проходя мимо ворот внутреннего двора гробницы имама Хусайна, я впервые увидел Бахауллу. Смогу ли я описать лик, который узрел? Красота этого лица, эти тонкие черты, которых не описать ни кистью, ни пером, Его проницательные глаза, ласковое выражение лица, достоинство осанки, приятная улыбка, черные как смоль длинные волосы — все это произвело на мою душу неизгладимое впечатление. В то время я был уже стариком, согбенным годами. С какой любовью подошел Он ко мне! Он взял меня за руку и тоном, в котором сквозили одновременно власть и красота, сказал: «Сегодня Я хочу, чтобы все в Кербеле узнали, что ты баби». По-прежнему держа меня за руку, Он продолжал разговаривать со мной. Мы прошли всю базарную улицу, и в конце Он сказал мне: «Слава Богу, что ты остался в Кербеле и своими собственными глазами увидел лик обещанного Хусайна». Мгновенно вспомнил я обещание, данное мне Бабом. Считая, что это обещание касалось далекого будущего, я никому не рассказывал о нем. Слова Бахауллы глубоко тронули меня. Немедленно мне захотелось объявить этому беспечному народу, со всей силой моей души, о пришествии обещанного Хусайна. Но Он велел мне сдержать волнение и не выдавать моих чувств. «Еще не время,— прошептал Он мне на ухо,— обещанный час приближается, но еще не настал. Исполнись уверенности и будь терпелив». С этого времени все мои печали исчезли. Душа моя наполнилась радостью. В те дни я был так беден, что часто голодал. Однако в тот момент я почувствовал себя настолько счастливым, что все сокровища земли растаяли и превратились в ничто по сравнению с тем, что у меня было. «Ведь такова Господня милость, И Он ее дарует тем, кого Своим желанием сочтет. Поистине, границ не знает милосердие Аллаха»10. Теперь, после этого отступления, я возвращаюсь к своей прежней теме. Я уже говорил о том, как твердо решил сиййид Казим разорвать завесы, окутывающие его современников и мешающие им признать обещанное Богоявление. На вступительных страни8 Девятый день месяца °и’л-иджжа. 9 5 октября 1851 г. 10 Коран 57:21 (пер. В.Пороховой). правил подробный и достоверный отчет о создавшемся положении турецкому командиру, который ответил ему письмом, где вновь призывал к мирному решению вопроса. Кроме того, он заявил, что в определенное время начнет штурмовать ворота крепости, после чего лишь дом сиййида будет считаться убежищем для побежденных врагов. Сиййид Казим сделал так, что это объявление стало известно в городе. Однако оно вызвало лишь насмешки и презрение со стороны населения. Узнав, как было встречено его объявление, сиййид ответил такой цитатой: «И утро станет сроком, что назначен им. Ужель не близко это утро?» На рассвете, в назначенный час, вражеские силы обстреляли крепостные валы, разрушили стены крепости и вошли в город, разграбив его и убив огромное количество жителей. Многие в ужасе бежали во двор гробницы имама Хусайна. Другие искали укрытия в святилище ‘Аббаса. Те, кто любил и почитал сиййида Казима, собрались в его доме. Так много людей спешили под сень его жилища, что пришлось занять несколько прилегающих домов, дабы вместить всех беженцев, сгрудившихся у дверей. Эта столь многочисленная толпа до того обезумела, что, как выяснилось по окончании волнений, по меньшей мере двадцать два человека были затоптаны насмерть. Какой ужас обуял жителей и гостей этого святого города! Как жестоко обошлись победители со своими оцепеневшими от страха врагами! Как дерзко проигнорировали они священные права и привилегии, дарованные священным местам Кербелы в виде награды за благочестие великого множества мусульманских паломников! Они отказались признать неприкосновенными святилищами как гробницу имама Хусайна, так и мавзолей ‘Аббаса, где тысячи людей искали убежища от гнева чужаков.

Едва ли бы он поверил предсказанию о том, что Дело за этот период водрузит свой стяг в самом сердце Американского континента, обоснуется в ведущих столицах Европы, достигнет южных границ Африки и расширит свои рубежи до Австралии и Азии. Едва ли его воображение, подкрепляемое горячей уверенностью относительно судьбы его Веры, разыгралось бы настолько, чтобы представить себе Гробницу Баба, о судьбе останков Которого он, по его словам, не имел представления и Который был захоронен в сердце горы Кармель, ставшей местом паломничества и маяком для многих посетителей из разных концов Земли. Едва ли он мог помыслить, что скромное жилище Бахауллы, затерянное в извилистых переулках старого Багдада, однажды в результате интриг неугомонного врага привлечет к себе внимание и станет объектом серьезного обсуждения на встрече представителей ведущих стран Европы. Вряд ли он мог себе представить, повествуя в своей летописи о Наивеличайшей Ветви и превознося Его, что Тот проявит такую мощь, которая за короткий период пробудит северные штаты Американского континента к славе Откровения, завещанного Ему Бахауллой. Вряд ли он мог вообразить, что династии тех монархов, свидетельства тирании которых он столь ярко описывает в своем повествовании, придут к полному упадку, и их постигнет та же судьба, которую их представители столь отчаянно стремились уготовить своим несчастным противникам. Вряд ли он мог предполагать, что вся духовная иерархия его страны, главный зачинщик и послушное орудие всех гнусностей, постигших его Веру, будет столь стремительно и легко свергнута теми самыми силами, которые она пыталась подчинить себе. Никогда бы он не поверил, что наивысшие институты суннитского Ислама — султанат и халифат — два угнетателя Веры Бахауллы, будут столь безжалостно уничтожены руками самих последователей Веры Ислам. Вряд ли он мог увидеть потаенным взором, что вкупе с устойчивым расширением Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Дела Бахауллы силы консолидации и внутреннего управления будут развиваться таким образом, что представят миру уникальное зрелище Содружества народов, всемирное по охвату, объединенное в своих целях, скоординированное в своих усилиях и воспламененное рвением и энтузиазмом, которые никакие бедствия не смогут погасить. И все же, кто знает, какие достижения более великие, нежели засвидетельствованные в былом и грядущем, еще ожидают тех, кому было доверено столь драгоценное наследие?

Освященные внутренние дворы обеих гробниц были затоплены кровью. Одно и лишь одно место могло претендовать на право называться святилищем для невинных и правоверных людей. Этим местом был дом сиййида Казима. Вместе с прилегавшими к нему постройками он приобрел такую святость, какой оказалась лишена даже самая святая гробница шиитского Ислама. Столь 13 Коран 11:81 (пер. В.Пороховой). ний военного представителя с самыми решительными указаниями погасить пламя восстания. Этот представитель, под началом которого находилось армейское подразделение, осадил город и отправил сиййиду Казиму письмо с просьбой успокоить возбужденную толпу, призвать жителей города к умеренности, посоветовать им смягчить свое упрямство и добровольно покориться его власти. Он обещал им, если они послушаются его советов, свое покровительство и защиту, всеобщую амнистию и всяческую заботу об их процветании. Если же они откажутся покориться, то, как он их предупредил, жизнь их подвергнется опасности и большое несчастье непременно обрушится на них. Получив это официальное письмо, сиййид Казим созвал главных мятежников и с чрезвычайной мудростью и добротой посоветовал им прекратить подстрекательские действия и сдать оружие. Он говорил с таким убедительным красноречием, искренностью и самоотречением, что сердца их смягчились, а враждебность утихла. Они торжественно поклялись открыть на следующее утро ворота крепости и, в сопровождении сиййида Казима, предстать перед командующим осадившей их армии. Было решено, что сиййид Казим вступится за них и сделает все, чтобы обеспечить им спокойствие и благосостояние. Но как только они покинули сиййида Казима, ‘уламы, главные подстрекатели мятежа, единодушно выступили против этого плана.

Понимая, что своим вмешательством сиййид Казим, и так уже возбудивший их зависть, приобретет еще больший престиж и укрепит свою власть, они решили уговорить некоторое число безрассудных и вспыльчивых жителей города совершить ночью вылазку и напасть на вражеские силы. ‘Уламы уверили их в победе, приведя в доказательство то, что один из них увидел во сне ‘Аббаса 12, который поручил ему призвать своих последователей к священной войне против осаждавших, пообещав им победу. Обманутые этим пустым обещанием, они отвергли призыв мудрого и рассудительного советника и решились исполнить намерение своих скудоумных главарей. Сиййид Казим, будучи прекрасно осведомлен о пагубном влиянии зачинщиков мятежа, от12 ‘А б б а с — брат имама Хусайна. любленным, в то время как Возлюбленный отказывается принять их притязания. По слезам, проливаемым ради своего Возлюбленного, можно отличить истинно любящего от обманщика». Неоднократно говорил он: «Тот, кому суждено появиться после меня,— чистой родословной, блистательного происхождения, из семени Фатимы. Он среднего роста и не имеет никаких физических недостатков». Я слышал, как шайх Аб-Тураб 15 рассказывал следующую историю: Я, вместе с некоторыми другими учениками сиййида Казима, считал, что его намеки на эти физические недостатки, от которых свободен Обетованный, направлены непосредственно на трех индивидуумов среди наших сотоварищей-учеников. Мы даже дали им прозвища в соответствии с их телесными изъянами. Один из них — аджи мирза Карим-хан16, сын Ибрахима Жана-и Маджара-и Кирмани, который был одноглазым и имел редкую бороду. Второй — мирза Хасан-и Гаухар, человек невероятно тучный. Третьим был мирза Муит-и Ша‘ир-и Кирмани, чрезвычайно худой и высокий. Мы были убеждены, что, говоря о тех тщеславных и вероломных людях, которые в конце концов выкажут себя и проявят неблагодарность и безрассудство, сиййид Казим подразумевал именно этих трех индивидуумов. Что касается аджи мирзы Карим-хана, который в течение многих лет сидел у ног сиййида Казима и приобрел от него все свои так называемые знания, то он наконец получил от своего учителя разрешение поселиться в Кермане, дабы защищать там интересы Ислама и распространять предания, связанные со святыми воспоминаниями об имамах этой Веры. Я находился в библиотеке сиййида Казима, когда один из служителей аджи мирзы Карим-хана пришел к нему, держа в руке книгу, которую передал сиййиду от имени своего хозяина 15 Шайх Аб-Тураб числился среди выдающихся учеников сиййида Казима. Он женился на сестре муллы Хусайна. Умер в тюрьме Тегерана. 16 «Баб написал аджи Муаммаду-Карим-хану и пригласил последнего признать Его право. Однако тот не только отказался, но и написал трактат против Баба и Его учения».

Ака-йи Калим вместе с мирзой Ахмадом перенес эти останки из Имам-Заде-Хасан, где они изначально хранились, в место, о котором никто не знал, кроме них. То пристанище держалось в тайне до отъезда Бахауллы в Адрианополь, когда Ака-ий Калима попросили сообщить Муниру, одному из его соучеников, само место, где покоились останки. Несмотря на поиски, он не смог его найти. Позже его отыскал Джамал, давний приверженец Веры, которому доверили эту тайну, пока Бахаулла еще пребывал в Адрианополе. То место до сих пор неизвестно верующим, и никому не дано предугадать, куда в конце концов перевезут останки. Первым в Тегеране, после великого вазира, услышал подробности той беспощадной казни мирза Ака-хан-и Нури, который находился в ссылке в Кашане по велению Мухаммад-шаха, когда Баб проезжал через тот город. Мирза Ака-хан-и Нури заверил хаджи мирзу Джани, ознакомившего его с заповедями Веры, что если любовь, которую он питал к новому Откровению, вернет ему утраченное положение, то он приложит все силы, дабы обеспечить процветание и безопасность гонимой общине. Хаджи мирза Джани описал суть дела своему Учителю, Который поручил ему убедить опального сановника в том, что вскоре его вызовут в Тегеран и монарх назначит его на такой пост, какой сделает его вторым по положению после самого шаха. Мирзу Ака-хана Нури предупредили, чтобы он не забыл о своем обещании и постарался исполнить свое намерение. Тот возрадовался этому предсказанию и повторил заверение, которое дал. Когда весть о мученической кончине Баба достигла его, он уже продвинулся по службе, получив титул И‘тимад ад-Даула, и рассчитывал занять пост великого вазира.

«Хаджи Муаммад-Карим-хан написал по крайней мере два трактата. Один из них он составил позже, по всей вероятности, после смерти Баба, по специальному требованию Насирад-Дин-шаха. Из этих двух брошюр одна была напечатана под названием “Искоренение лжи” (“ИзхакалБатил”)» (Journal of the Royal Asiatic Society. 1889. Art. 12). необычное проявление гнева Божия послужило назидательным уроком для тех, кто был склонен принизить положение этого святого человека. Данное достопамятное событие произошло 8 °и’лиджжа 1258 г. Хиджры 14. Вполне очевидно, что в каждом веке и законоцарствии тем, кому поручено либо провозгласить Истину, либо приготовить путь для ее признания, неизбежно противостоят какие-то могучие противники, которые оспаривают их власть и стараются извратить их учения. С помощью обмана или притворства, клеветы или притеснений им удается временно обмануть несведущих и ввести в заблуждение слабых. Желая сохранить свое господство над мыслями и сознанием народа, они, пока еще Вера Божия остается сокрытой, наслаждаются плодами своей мимолетной и шаткой власти. Но как только эта Вера становится широко известной, они, к своему полному отчаянию, обнаруживают, что результаты их темных интриг меркнут перед сияющим светом нового Дня Божия. Пред яркими лучами этого восходящего Светила все их козни и злодеяния обращаются в ничто и предаются забвению. Вокруг сиййида Казима также собирались некоторые тщеславные и подлые люди, притворявшиеся преданными и любящими; они прикидывались набожными и благочестивыми и претендовали на признание их единственными вместилищами тайн, заключенных в изречениях шайха Амада и его преемника. Они занимали почетные места в собрании учеников сиййида Казима. К ним обращал он свои речи и им выказывал особый почет и уважение, но при этом часто указывал, скрытыми и тонкими намеками, также и на их слепоту, тщеславие и абсолютную неспособность постичь тайны Божественных изречений. Среди его намеков были такие: «Никто не может понять мой язык кроме того, кто рожден от меня». Нередко он цитировал такое высказывание: «Я очарован видением. Я онемел от изумления, но вижу, что мир лишен способности слышать. Я не в силах открыть тайну и нахожу, что люди не могут вынести ее бремя». По другому случаю он заметил: «Многие считают, что достигли единения с Воз14 10 января 1843 г. О мои возлюбленные спутники! Остерегайтесь, остерегайтесь, как бы после моего ухода вы не были обмануты суетой сего мира. Остерегайтесь преисполниться надменности и забыть о Боге. Вы должны отказаться от любых благ, от всех мирских вещей и покинуть своих родных, дабы пуститься на поиски Того, Кто есть Желанный вашего и моего сердца. Разойдитесь повсюду, отрешитесь ото всего мирского и смиренно молите вашего Господа поддержать вас и наставить на путь истины. Никогда не ослабляйте своей решимости искать и найти Того, Кто сокрыт завесами славы. Упорствуйте до тех пор, пока Он, ваш истинный Наставник и Хозяин, милостиво не поможет вам, дозволив признать Себя. Будьте стойкими до того дня, когда Он изберет вас и сделает спутниками и доблестными соратниками обетованного Ма’има. Благо каждому, кто осушит чашу мученичества на Его пути. Те из вас, кого Бог, в Своей мудрости, сохранит и кому даст засвидетельствовать закат Звезды Божественного водительства, Предвестницы Солнца Божественного Откровения, должны быть терпеливыми, уверенными и твердыми. Они не должны ни колебаться, ни чувствовать смятение. Ибо вскоре после первого трубного гласа, который принесет на землю смерть и гибель, прозвучит второй призыв, после которого все сущее будет возрождено и восставлено к жизни. Тогда откроется смысл сего святого стиха: Раздастся трубный глас, и распростится с жизнью Все сущее на небесах и на земле, Помимо тех, кого Господь (в живых оставить) пожелает. Потом второй раздастся глас — И вот уж поднимаются они и смотрят.

Ибо после заката звезды Первого взойдет и осветит весь мир солнце красоты Хусайна. Тогда во всей славе раскроются «тайна» и «секрет», о которых сказано в таком изречении шайха Амада: «Тайна Дела сего обязательно явится, и секрет сего Послания будет не17 Коран 39:68–69 (пер. В.Пороховой). 18 Здесь подразумеваются, соответственно, Баб и Бахаулла. и попросил его прочесть ее и собственноручно, на обороте, одобрить ее содержание. Сиййид прочел некоторые ее части, а затем вернул книгу слуге с такими словами: «Передай своему хозяину, что он сам лучше кого бы то ни было может оценить свою собственную книгу». Едва служитель удалился, как сиййид Казим печально сказал: «Будь он проклят! В течение многих лет он общался со мной, а теперь, собравшись уехать, избрал своей единственной целью, после стольких лет обучения, распространение, посредством этой книги, еретических и безбожных доктрин, причем хочет, чтобы я их одобрил. Он сговорился с некоторыми своекорыстными лицемерами, стремясь утвердиться в Кермане, дабы после моего ухода из этого мира взять в руки бразды единоличного правления. Как глубоко он ошибается в своем суждении! Ибо дуновение Божественного Откровения, веющее от Зари водительства, без сомнения, погасит его свет и уничтожит его влияние. Древо его усилий не принесет иного плода, кроме горького разочарования и мучительных угрызений совести. Истинно говорю я, ты увидишь это собственными глазами. Я молюсь о том, чтобы ты был избавлен от вредоносного влияния, которое в будущем явит этот антихрист обетованного Откровения». Он приказал мне скрыть это предсказание до Дня Воскресения — Дня, когда Десница Всемощности явит тайны, пока еще сокрытые в людских сердцах. «В тот День,— увещевал он меня,— воспрянь с несгибаемым намерением и неколебимой решимостью во имя триумфа Веры Божией. Объяви повсеместно то, что ты слышал и чему был свидетелем». Этот же самый шайх Аб-Тураб, который в первые дни провозглашенного Бабом Законоцарствия считал, что будет мудрее и лучше не присоединяться к Его Делу, в душе своей питал искреннюю любовь к открывшемуся Богоявлению, и вера его оставалась твердой и неколебимой, как скала. Однако наконец этот тлеющий огонь ярко вспыхнул в его душе, и он проявил такое рвение, которое стало причиной его заключения в темницу Тегерана, в тот же подземный каземат, где был заточен Бахаулла. Он оставался стойким до самого конца, увенчав жизнь, полную искреннего самопожертвования, короной мученической смерти. Когда дни сиййида Казима стали клониться к закату, он при каждой встрече со своими учениками — как в частных беседах, так и в публичных лекциях — стал увещевать их такими словами: Три дня тому назад, в то время как я пас свое стадо на пастбище недалеко отсюда, я вдруг заснул. Во сне я увидел Муаммада, Апостола Божия, Который обратился ко мне со следующими словами:

«Внемли, о пастух, Моим словам, и сбереги их в своем сердце, ибо слова Мои суть сокровище Божие, которое Я передаю тебе на хранение. Если ты исполнишь их, велико будет твое вознаграждение. Если же пренебрежешь ими, постигнет тебя ужасное бедствие. Внемли Мне; вот дело, которое я поручаю тебе: останься здесь, поблизости от Масджид-и Бараа. Через три дня после этого сна отпрыск Моего дома по имени сиййид Казим в полдень остановится вместе со своими друзьями и спутниками в тени пальмы недалеко от масджида. Там он вознесет молитву. Как только ты увидишь его, подойди к нему и передай Мой горячий привет. Скажи ему от Моего имени: “Возрадуйся, ибо твой прощальный час близок. По завершении своего визита в Казимейн, спустя три дня после возвращения в Кербелу, в день ‘Арафа21, ты вознесешься ко Мне. Вскоре после этого явится Тот, Кто есть Истина. И тогда весь мир будет озарен светом Его лика”».

Улыбка озарила лицо сиййида Казима после того, как пастух поведал ему свой сон. Он сказал: «Несомненно, сон твой правдив». Друзья его были глубоко опечалены. Обращаясь к ним, он произнес: «Разве вы питаете ко мне любовь не во имя Того, Чьего пришествия все мы ожидаем? Разве не хотите вы, чтобы я умер и мог явиться Обетованный?» Я слышал эту историю от начала и до конца не менее чем от десяти человек, присутствовавших при том событии, и все они подтвердили ее достоверность. И все же многие из тех, кто своими собственными глазами увидел столь дивные знаки, отвергли Истину и отказались принять Его Послание! Молва об этом странном событии быстро разнеслась повсюду. Оно опечалило тех, кто действительно любил сиййида Казима. К ним он обратился с чувством безграничной нежности и счастья, со словами поддержки и утешения. Он успокоил их обеспокоенные сердца, укрепил их веру и воспламенил их рвение. Спокойно и с достоинством он завершил свое паломничество и 21 31 декабря 1843 г. пременно раскрыт». Достигнуть сего Дня всех дней означает достигнуть высшей славы прошлых поколений, и одно доброе дело, свершенное в ту эпоху, равносильно усердному богослужению в течение бесчисленных веков. Сколь часто шайх Амад, сия святая душа, повторял вышеупомянутые стихи Корана! Как он подчеркивал их значимость, утверждая, что они предвещают два Откровения, которые быстро последуют друг за другом и каждому из которых суждено озарить мир всей своей славой! Сколь часто он восклицал: «Благо тому, кто поймет их значение и увидит их великолепие!» Как часто, обращаясь ко мне, он замечал: «Ни один из нас не доживет до того времени и не увидит их лучезарной славы. Но многие из твоих верных последователей узрят День, коего мы, увы, не надеемся увидеть!» О мои возлюбленные спутники! Сколь велико, сколь огромно это Дело! Сколь высока честь, к которой я призываю вас! Сколь значительна миссия, для которой я готовил вас! Препояшьте чресла усердия и устремите взор к Его обещанию. Я молю Бога, чтобы Он милостиво помог вам выдержать бури испытаний и горестей, которые неизбежно постигнут вас, чтобы позволил вам невредимыми и торжествующими выйти из них и повел вас к вашему высокому предназначению. Каждый год в месяце °и’л-каСда сиййид отправлялся из Кербелы в Казимейн 19, чтобы посетить гробницы имамов, и возвращался в Кербелу с таким расчетом, чтобы посетить гробницу имама Хусайна в день ‘Арафа. В этом году, последнем году своей жизни, он, верный своему обычаю, выехал из Кербелы в первые дни месяца °и’л-каСда 1259 г. Хиджры 20 в сопровождении нескольких спутников и друзей. В четвертый день этого месяца сиййид прибыл в мечеть Масджид-и Бараа, находящуюся на главной дороге между Багдадом и Казимейном, как раз ко времени полуденной молитвы. Он велел му’а°°ину призвать верующих собраться и вознести молитву. Находясь в тени пальмы, расположенной напротив масджида, он присоединился к собранию и только завершил свою молитву, как появился некий араб, который подошел и обнял его со словами: 19 Гробницы «двух Казимов» — седьмого имама Мсы Казима и девятого имама Муаммада-Таки — расположены на расстоянии около трех миль к северу от Багдада. Вокруг них постепенно возник большой город, населенный главным образом персиянами и известный как Казимейн.

Сиййид — потомок Пророка Мухаммада.

Глоссарий Туман (перс.) — иранская золотая монета.

‘Улама (‘улемы) — собирательное название знатоков богословия, историко-религиозного предания и этико-правовых норм Ислама, как теоретиков, так и практических деятелей в области традиционных форм образования, судопроизводства на основе Шариата и исполнения обрядов.

Фарман (фирман) (перс.) — указ государя в странах Ближнего Востока. Фарраш (перс.; букв.: расстилающий ковер) — слуга, лакей. Фарсанг (фарсах) — мера длины в Иране, равная примерно 6, 24 км. Крепость шайха Табарси — усыпальница шайха Ахмада Табарси, расположенная в 14 милях к юго-востоку от Барфуруша.

Хаджи (перс.) — мусульманин, совершивший паломничество в Мекку. Хан (монг.; правитель) — титул, имеющий значение принц, глава; человек, занимающий высокую должность. Ханум — госпожа. Хиджра (араб.; выселение, эмиграция) — вынужденное переселение Пророка Мухаммада и некоторых Его последователей из Мекки в Медину (Йасриб) в 622 г., который стал считаться началом мусульманского летоисчисления. Худджат (перс.) — доказательство. Шайх (араб.) — уважительный титул; присваивался в основном мужчинам в почтенном возрасте, в особенности тем, кто был уважаемым учителем или главой суфийского ордена. Шайху’л-Ислам (перс.; старейшина Ислама) — высший религиозный авторитет, высокий сановник в государстве. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Список наиболее известных трудов Баба: 1. Персидский Байан 2. Арабский Байан 3. Каййум ал-Асма’ 4. Сахифат ал-Харамайн 5. Дала’ил-Саба 6. Комментарий к суре Кауcар 7.

Печать офсетная. Усл. печ. л.: 16,25 Тираж 1000 экз. Заказ № 94511 Издательство «Новелла» г. Москва, ул. Нагатинская, д. 3А, тел: 8 (495) 231-42-50, 8 (495) 225-34-21, e-mail: copyring@mail.ru, www.copiring.ru

Я спросила ее имя, и, убедившись, что оно соответствовало тому, что назвала Тахира, отдала ей пакет, порученный мне. Я никогда прежде не встречала эту женщину, и больше никогда не видела ее. Имя той бессмертной женщины, Тахиры, которое дал ей отец, — Фатима. Семья и близкие звали ее Умм-и Салма, а также Закиййа.

Она родилась в 1233 г. Хиджры11, тот же самый год засвидетельствовал рождение Бахауллы. Ей было тридцать шесть лет, когда она приняла мученичество в Тегеране. Пусть грядущие поколения по достоинству оценят ее жизнь, которую ее современники не смогли понять в полной мере. Пусть будущие историки прочувствуют всю силу ее влияния и отметят недюжинные заслуги этой великой женщины перед своей страной и согражданами. Пусть последователи Веры, которой она столь умело служила, стремятся 11 1817–1818 гг. следовать ее примеру, вспоминают ее дела, собирают ее писания, раскрывают тайны ее талантов и запечатлеют ее имя в памяти и сердцах народов Земли на веки вечные. Другой выдающейся личностью среди учеников Баба, встретивших смерть в неспокойное время, опустившееся на Тегеран, был сиййид Хусайн-и Йазди, секретарь Баба в Маку и Чихрике. Такими были его познания Веры, что Баб в Скрижали, обращенной к мирзе Йахйа, убеждал последнего вопрошать его по поводу всего, что касалось священных писаний. Этот человек с положением и опытом, которому Баб беспредельно доверял, и с кем был тесно связан, перенес после казни своего Учителя в Тебризе бремя длительного заключения в подземной темнице Тегерана, которое увенчалось мученичеством. Бахаулла в значительной степени помог смягчить невзгоды, от которых тот страдал. Регулярно каждый месяц Он посылал ему необходимую денежную поддержку. Сиййида Хусайна восхваляли и любили даже тюремщики, надзиравшие за ним. Его длительные и тесные отношения с Бабом в период последних и самых бурных дней Его жизни углубили его понимание и наделили его душу силой, которую ему суждено было все чаще проявлять по мере того, как дни его земной жизни клонились к закату. Он сидел в тюрьме, с нетерпением дожидаясь мига, когда будет призван встретить смерть, подобно своему Учителю. Его лишили чести быть казненным в один день с Бабом, чести, которая была его высшим желанием, и теперь он неутомимо ждал часа, когда, в свою очередь, осушит до дна чашу, поднесенную к Его устам. Много раз крупные сановники Тегерана стремились убедить сиййида Хусайна принять предложение об избавлении от сурового заключения, также как и от угрозы более жестокой смерти. Он непреклонно отказывался. Слезы нескончаемым потоком струились из его глаз — слезы, порожденные его жаждой вновь узреть тот лик, чей свет столь ярко воссиял посреди мрака мучительного заключения в Азербайджане и чей жар смягчил холод тех зимних ночей. Когда сиййид Хусайн размышлял во мраке своего узилища о блаженных днях, проведенных в присутствии Учителя, к нему пришел Тот, Кто один лишь мог исцелить светом Своего присутствия печаль, овладевшую его душой. Утешителем его стал Сам Бахаулла. В Его обществе сиййиду Хусайну посчастливилось пребывать до своего последнего часа. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Рука ‘Азиз-хана Сардара, сразившая Тахиру, нанесла смертельный удар секретарю Баба и Его сотоварищу по заключению в Азербайджане. Нет необходимости излагать обстоятельства смерти, которой этот кровожадный сардар предал его. Достаточно сказать, что он подобно ушедшим до него при обстоятельствах постыдной жестокости испил чашу, к которой он столь долго и искренне стремился. Ныне я продолжаю повествовать о том, что случилось с остальными сподвижниками Баба, которым выпала честь разделить с Бахауллой ужасы заключения. Из Его собственных уст я нередко слышал следующую историю: Все, кого сразила буря, бушевавшая в течение того памятного года в Тегеране, были Нашими сотоварищами по Сийах-Чаль, куда Нас заключили. Нас всех уместили в одну камеру, наши ноги заковали в колодки, а вокруг наших шей закрепили гнетущие цепи.

Воздух, который мы вдыхали, был загрязнен нечистотами, а пол, на котором мы сидели, был покрыт грязью и кишел насекомыми. Ни один луч света не мог проникнуть в ту омерзительную темницу и смягчить ее ледяной холод. Нас посадили в два ряда, один напротив другого. Мы научили их повторять особые строки, которые они пели каждую ночь с чрезвычайным усердием. «Взыскую Бога одного; Он Вседостаточен», — пел один ряд, а другой вторил: «Кто имеет веру, верен будь Ему». Хор сих отрадных голосов продолжал звучать до раннего утра. Их отзвуки наполняли подземелье, и, пробиваясь чрез ее массивные стены, достигали слуха Насир ад-Дин-шаха, чей дворец находился недалеко от места, где Мы были заключены. «Что означает сей звук?», — по словам очевидцев, воскликнул он. «Сие гимн баби, поющих в тюрьме», — ответили ему. Шах больше ничего не сказал и не пытался подавить воодушевление заключенных, продолжавших являть его, несмотря на ужасы своего заключения. Однажды Нам в тюрьму доставили поднос жареного мяса, которое, как Нам объяснили, шах повелел распределить среди заключенных. «Шах, — сказали Нам, — верный своей клятве, выбрал сей день, чтобы подарить Вам целого ягненка во исполнение своего обещания». Глубокая тишина воцарилась средь Наших соратников, ожидавших Нашего ответа от их имени. «Мы возвращаем сей подарок, — отозвались Мы, — ибо мы можем обойтись без сего подношения». Наш ответ весьма разозлил бы охранников, если б они сами не жаждали полакомиться едой, к которой Мы отказались притронуться. Вопреки голоду, изнурившему Наших товарищей, средь них только один — мирза Хусайн-и Матавалд-йи Куми — возжелал съесть пищу, которую государь пожаловал нам. С поистине героической стойкостью Наши сотоварищи по узилищу решили безропотно снести бедственное положение, в котором они оказались. Благодарение Богу, вместо жалоб на обращение шаха с их уст слетали хвалы, чрез которые они стремились смягчить горести сурового заключения. Каждый день Наши тюремщики, входя в камеру, называли имя одного из Наших сотоварищей, просили его подняться и вели на плаху. С каким рвением сей приговоренный отвечал на тот торжественный клич! Освободившись от цепей, он вскакивал на ноги и в состоянии безудержного восторга подходил и обнимал Нас. Мы старались успокоить его, заверяя его в вечной жизни в мире ином и наполняя его сердце надеждой и отрадой, отпускали, дабы он обрел венец славы. Он поочередно обнимал остальных товарищей по узилищу и засим уходил, чтобы принять смерть столь же мужественно, как прожил жизнь. После мученической смерти всякого из товарищей палач, который стал исподволь проявлять к Нам дружелюбие, поведывал об обстоятельствах казни его жертвы и о радости, с которой тот выносил все страдания до самого конца. Однажды ночью еще до рассвета Нас разбудил мирза ‘Абд ал-Ваххаб-и Ширази, скованный с Нами одной цепью. Он покинул Казимейн и последовал за Нами в Тегеран, где был задержан и брошен в тюрьму. Он вопросил, бодрствуем ли Мы, и поведал свой сон: «Сей ночью, — сказал он, — я вознесся в место необъятной беспредельности и красоты.

Куддус вернулся в крепость, тогда как мулла Хусайн был все еще занят тем делом, которое он столь доблестно исполнял. Вскоре донесся голос сиййида ‘Абд ал-‘Азима Хо’и, призывавший его от имени Куддуса немедленно возвратиться в крепость. «Мы отбили неприятеля, — заметил Куддус, — незачем больше его наказывать. Наше намерение — защитить себя, дабы мы могли продолжать трудиться ради духовного возрождения людей. Нет у нас никакого умысла причинять без надобности кому-либо вред. То, чего мы уже добились, — достаточное доказательство неодолимой силы Бога. Мы, маленький отряд Его приверженцев, сумели, благодаря Его поддерживающей милости, одолеть подготовленную и обученную армию наших врагов». Нанеся такое поражение, ни один из последователей Баба не пал на поле боя. Никто, кроме мужа по имени Кули, ехавшего верхом впереди Куддуса, не был тяжело ранен. Всем им было велено не брать ничего из имущества противников, за исключением мечей и лошадей. Поскольку стало очевидным, что силы, которые ранее были под командованием ‘Абдаллах-хана, вновь стягиваются, Куддус велел своим товарищам выкопать ров вокруг крепости, дабы защититься от нового нападения. Прошло девятнадцать дней, во время которых они усердно работали, чтобы справиться с поставленной перед ними задачей. Денно и нощно они с радостью трудились, чтобы быстро завершить то, что им поручили. Вскоре после того, как с делом было покончено, сообщили, что во главе большого войска на крепость наступает принц Михди Кули-мирза, уже разбивший лагерь в Шир-Гахе. Через несколько дней он перенес стан в Вас-Кас. Прибыв туда, принц послал одного из своих людей осведомить муллу Хусайна о том, что шах приказал ему выяснить цель деятельности муллы Хусайна и попросить, дабы его просветили, каково его намерение. «Передай своему господину, — ответил мулла Хусайн, — что мы полностью отрицаем всякий умысел ниспровергнуть монархические устои или попрать власть Насир ад-Дин-шаха. Наше Дело связано с Откровением обетованного Ка’има и прежде всего затрагивает религиозный порядок этой страны. Мы можем привести неоспоримые доводы и представить неопровержимые доказательства, подтверждающие истинность Послания, что мы несем». Пылкая прямота муллы Хусайна, с которой он выступил в защиту своего Дела, и тонкости, упомянутые им, дабы показать законность своих притязаний, тронули сердце посланца и вызвали слезы на его глазах. «Что же нам делать?» — воскликнул он.

Мужчины, женщины и дети в столице содрогались от беспощадности, с которой враг преследовал своих жертв. Юноша по имени ‘Аббас, прежде служивший у хаджи Сулайман-ха на, по причине широкого круга друзей, с которыми общался его хозяин, хорошо знал имена и место жительства многих учеников Баба. Враги использовали его как орудие для исполнения своих замыслов расправы. Он принял Веру своего хозяина и считал себя одним из ее рьяных приверженцев. В начале беспорядков его арестовали и вынуждали предать всех, кто был связан с Верой. Они тщились всякого рода подкупами заставить его выдать товарищей своего хозяина и предупредили, что если он откажется назвать их имена, то будет подвергнут жестокосердным пыткам. Он клятвенно пообещал, что будет действовать согласно их пожеланиям и сообщит помощникам хаджи ‘Али-хана, Хаджиб ад-Даула, фарраш-баши все их имена и места проживания. Его повели по улицам Тегерана и приказали указать на каждого, в ком он узнал последователя Баба. Множество людей, которых он прежде никогда не встречал и не знал, были таким образом схвачены помощниками хаджи ‘Али-хана, — людей, не имевших отношения к Бабу и Его Вере. Они смогли вернуть себе свободу, лишь заплатив крупную взятку тем, кто их задержал. Столь алчными были помощники Хаджиб ад-Даула, что они специально просили ‘Аббаса указывать на тех людей, кто, по его мнению, захочет и будет способен заплатить немалую сумму за свое избавление. Они принуждали его выдавать таких людей, угрожая, что его отказ будет чреват серьезной опасностью для его собственной жизни. Они нередко обещали ему часть денег, которые рассчитывали получить от своих жертв. В надежде, что он предаст Бахауллу, которого он встречал прежде несколько раз в обществе своего хозяина, этого ‘Аббаса привели в Сийах-Чаль и представили Ему. Они пообещали, что мать шаха премного вознаградит его за такую измену. Всякий раз, когда его подводили к Бахаулле, ‘Аббас, несколько мгновений стоя пред Ним и пристально глядя Ему в лицо, покидал то место, решительно отрицая, что когда-либо видел Его. Осознав тщетность своих усилий, они замыслили отравление, уповая обрести покровительство матери государя. Они смогли перехватить пищу, которую Узник получал из дома, и подмешали в нее яд, ожидая, что она станет для Него смертельной. Эта выходка подорвала здоНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета ровье Бахауллы на несколько лет, все же не привела к предполагаемому исходу. Злоумышленники были, наконец, вынуждены перестать считать Его главным движителем покушения и решили возложить всю ответственность за то деяние на ‘Азима, которого они теперь объявили настоящим зачинщиком преступления. Таким способом им удалось получить благодарность от матери шаха, которой они столь жаждали. Хаджи ‘Али-хан был только рад поддержать их старания.

«Пусть принц, — ответил мулла Хусайн, — велит ‘улама Сари и Барфуруша направиться сюда и просить нас доказать истинность Откровения, возвещенного Бабом. Пусть Коран определит, кто говорит правду. И пусть принц сам рассудит наше дело и вынесет приговор. Ему также решать, как должно обойтись с нами, если мы не сумеем утвердить, с помощью стихов и преданий, истину этого Дела». Посланец остался вполне доволен полученным ответом и пообещал, что не пройдет и трех дней, как созовут духовных сановников, следуя совету муллы Хусайна. Обещанию, данному посланцем, не суждено было исполниться. Спустя три дня принц Михди Кули-мирза приготовился пойти в наступление невиданного доселе размаха на обитателей крепости. Возглавляя три пехотных полка и несколько конных, он расположил свое войско на холме, возвышавшемся над тем местом, и подал знак открыть огонь в том направлении. Еще не забрезжил рассвет, когда раздался призыв «По коням, о герои Бога!» и Куддус приказал, чтобы вновь распахнули ворота крепости. Мулла Хусайн и двести два его соратника ринулись к своим скакунам и отправились вслед за Куддусом, когда тот выступил в сторону Вас-Кас. Несмотря на превосходящие силы противника, выстроившиеся против них, и невзирая на снег и грязь, Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета что скопились на дорогах, они без передышки пробирались в кромешной тьме к твердыне, служившей опорным пунктом для вражеских действий. Принц, следивший за передвижениями муллы Хусайна, увидел, что тот приближается со стороны своей крепости, и приказал своим людям открыть по нему огонь. Выпущенные ими пули оказались бессильны сдержать натиск муллы Хусайна. Он прорвался через ворота и бросился стремглав в личные покои принца, который, внезапно почувствовав, что его жизнь в опасности, выпрыгнул через заднее окно в ров и босой пустился прочь. Его войско, потерявшее предводителя и охваченное паникой, обратилось в постыдное бегство перед небольшим отрядом, который оно — несмотря на собственные превосходящие силы и средства, что армия получила в свое распоряжение из императорской казны, — не сумело побороть. В то время как победители пробивались через часть крепости, отведенную для принца, два других принца королевской крови пали при попытке отразить натиск неприятелей.

Его протащили по улицам, и толпа подвергла его насмешкам и оскорблениям. Прибегнув к хитроумной уловке, задуманной неприятелем, им удалось получить вердикт на смерть. Сиййид, вооруженный дубиной, набросился на ‘Азима и разбил ему голову. Его примеру последовали другие люди, ринувшиеся на него с палками, камнями и кинжалами, и искалечили его тело. Хаджи мирза Джани также был среди тех, кто изведал мученичество в ходе волнений, наступивших за покушением на жизнь монарха. Поскольку великому вазиру претило наносить ему вред, хаджи мирзу Джани казнили тайно. Пожар, разгоревшийся в столице, распространился на соседние провинции, неся опустошение и страдание множеству невинных поданных шаха. Он иссушил Мазендаран, дом Бахауллы, и послужил толчком к грабежу, главным образом, всего Его имущества в той провинции. Двое преданных учеников Баба, Мухаммад Такихан и ‘Абд ал-Ваххаб, оба жители Нура, приняли мученичество в результате той суматохи. Враги Веры к своему разочарованию обнаружили, что избавление Бахауллы из тюрьмы было почти улажено, и старались запугать государя, строя Ему новые козни, чтобы добиться Его смерти. Глупость мирзы Йахйа, шедшего на поводу своих тщетных чаяний и возжелавшего обеспечить себе и кучке своих скудоумных приспешников превосходство, которого он все еще не смог обрести, послужиНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета ла новым предлогом для врагов, чтобы поторопить государя принять решительные меры для искоренения любого влияния, которое Узник оказывал в Мазендаране. Тревожные сообщения, полученные шахом, который едва оправился от своих ран, разожгли в нем страшную жажду мести. Он вызвал великого вазира и упрекнул его за то, что тот не смог поддержать порядок и дисциплину в своей собственной провинции среди людей, связанных с ним узами родства. Раздосадованный упреком государя, он выразил готовность выполнить все, что тот прикажет. Ему велели тотчас отправить в эту провинцию несколько полков с жестким распоряжением безжалостно усмирить нарушителей общественного порядка. Великий вазир, зная о преувеличенном характере сообщений, представленных государю, вследствие настойчивости шаха был вынужден приказать полку Шах-Сан под командованием Хусайна ‘Али-хана Шах-Сана отправиться в деревню Такур в провинции Нур, где находился дом Бахауллы. Он поручил высшее командование своему племяннику, мирзе Абу Талиб-хану, шурину мирзы Хасана, который был сводным братом Бахауллы. Мирза Ака-хан попросил его проявлять предельную осторожность и умеренность, располагаясь в той деревне.

Когда победители проникли в покои принца, в одной из палат они заметили сундуки, набитые золотом и серебром, к которым они погнушались прикоснуться. За исключением бочонка с порохом и любимого меча принца, который они взяли как свидетельство их победы для муллы Хусайна, его соратники презрели дорогую утварь, что их владелец в отчаянии оставил. Когда они принесли меч мулле Хусайну, то обнаружили, что поскольку пуля испортила его собственный клинок, он обменял его на тот меч, которым Куддус гнал противника. Распахивая ворота тюрьмы, находившейся в руках врага, победители услышали голос муллы Йусуфа Ардибили, взятого в плен по пути к крепости и томившегося среди узников. Он вступился за своих собратьев по несчастью и добился их немедленного освобождения. Утром того незабываемого сражения мулла Хусайн собрал своих соратников вокруг Куддуса на окраине Вас-Кас, в то время как сам оставался верхом на лошади, готовый к новому нападению противников. Наблюдая за их передвижениями, мулла Хусайн вдруг увидел бесчисленное войско, которое устремилось на него с обеих сторон. Все вскочили на ноги и, вновь издав клич «Йа Сахиб аз-Заман!», ринулись навстречу испытанию. Мулла Хусайн пришпорил своего скакуна в одном направлении, а Куддус и его спутники помчались в другом. Отряд, который несся на муллу Хусайна, вдруг изменил свой путь и, проскакав перед ним, соединился с остальной вражьей силой, окружив Куддуса и тех, кто был вместе с ним. В тот же миг противники выпустили тысячу пуль, одна из которых, попав Куддусу в рот, выбила у него несколько зубов и пробила язык и горло. Грохот, произведенный залпом тысячи ружей, был слышен на расстоянии десяти фарсангов и наполнил дурным предчувствием муллу Хусайна, который поспешил на выручку своим друзьям. Как только мулла Хусайн доскакал до них, он, спрыгнув с коня и поручив его своему слуге, Камбару ‘Али, побежал к Куддусу. Вид обильно струящейся крови из уст его возлюбленного предводителя поверг муллу Хусайна в страх и смятение. Он в ужасе воздел руки и стал было бить себя по голове, как Куддус велел ему прекратить это. Мгновенно повинуясь вождю, мулла Хусайн стал умолять его, дабы он соизволил вручить ему свой меч, который, лишь только был передан мулле Хусайну, высвободился из своих ножен и стал крушить силы, что обступили того со всех сторон. Мулла Хусайн, за которым следовали его сто десять собратьев-учеников, сошелся лицом к лицу с войском, выстроившимся против него. Сжимая в одной руке меч возлюбленного предводителя, а в другой — оружие поверженного неприятеля, мулла Хусайн вел отчаянный бой с врагами, и за полчаса, во время которых он проявил изумительную доблесть, ему удалось обратить всю армию в бегство.

Позорное отступление войска принца Михди Кули-мирзы позволило мулле Хусайну и его товарищам вернуться в крепость. Охваченные горем и тоской, они проводили своего раненого вож дя под сень его твердыни. Прибыв в место, Куддус обратился с письменным воззванием к своим друзьям, которые оплакивали его раны, и словами утешения утолил их печаль. «Нам должно покориться всему, — увещевал он их, — на что воля Божия. Нам следует оставаться твердыми и стойкими в час испытаний. Камень неверного выбил зубы Пророку Божиему; мои же выпали от вражьей пули. И хотя телу моему больно, душа моя ликует. Благодарность моя Богу не ведает границ. Если вы любите меня — не страдайте, дабы эту радость не омрачало зрелище ваших стенаний». Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Этот памятный бой произошел в двадцать пятый день месяца мухаррам 1265 г. Хиджры24.

В начале того самого месяца Бахаулла, верный обещанию, которое Он дал мулле Хусайну, выехал, в сопровождении нескольких Своих друзей, из Нура в крепость Табарси. Среди тех, кто сопровождал Его, были хаджи мирза Джани-йи Кашани, мулла Бакир-и Табризи, один из Букв Живого, и мирза Йахайа, Его брат. Бахаулла выразил пожелание, чтобы они следовали прямо к своему месту назначения и не медлили в пути. Он намеревался добраться туда ночью, поскольку с тех пор как ‘Абдаллах-хан вступил в командование, были изданы строгие указы ни при каких обстоятельствах не оказывать помощь обитателям крепости. В разных местах выставили дозорных, дабы никто не проник к осажденным. Впрочем спутники Бахауллы уговорили Его прервать путешествие и отдохнуть несколько часов. И хотя Он знал, что это промедление чревато серьезной опасностью оказаться застигнутыми врасплох врагом, Бахаулла уступил их настоятельной просьбе. Они остановились в необитаемом доме близ дороги. После ужина все Его спутники легли спать. И только Бахаулла, несмотря на перенесенные Им тяготы, был настороже. Бахаулла прекрасно понимал, каким опасностям подвергаются Он и Его друзья, и полностью осознавал, какие последствия может повлечь за собой Его ранний приезд в крепость. В то время как Бахаулла охранял их, вражеские лазутчики донесли стражникам, находившемся неподалеку, о прибытии отряда и велели немедленно захватить всё, что смогут у них найти. «Мы получили строгий приказ, — сказали дозорные Бахаулле, в котором они сразу же распознали предводителя группы, — задержать любого, кто нам встретится в этих окрестностях; велено сопроводить его, без какого-либо предварительного расследования, в Амоль и доставить его губернатору». «Вам представили дело в ложном свете, — промолвил Бахаулла, — вы неверно истолковали нашу цель. Я бы посоветовал вам поступать таким образом, дабы потом не раскаиваться». Это увещание, произнесенное с достоинством и спокойно, побудило начальника стражи почтительно и учтиво обходиться с теми, кого они задержали. Он попросил их 24 21 декабря 1848 г. сесть на лошадей и проследовать с ним в Амоль. Когда уже приближались к берегам реки, Бахаулла знаком велел Своим спутником, которые двигались на расстоянии от стражи, бросить в воду все находившиеся у них рукописи. На рассвете, когда они подъезжали к городу, заранее было отправлено донесение временному губернатору о прибытии отряда, захваченного по дороге в крепость Табарси. Сам же губернатор получил предписание присоединиться, вместе с людьми из личной охраны, к войску принца Михди Кули-мирзы и поручил своему родственнику исполнять обязанности губернатора в его отсутствие. Как только тому доставили сообщение, он отправился в масджид Амоля и призвал ‘улама и видных сиййидов города собраться и выйти навстречу отряду. Увидев и узнав Бахауллу, этот человек сильно удивился и глубоко пожалел об отданных им распоряжениях. Он сделал вид, будто отчитывает Бахауллу за содеянное Им, в надежде усмирить буйство и унять волнение тех, кто собрался в масджид. «Мы невиновны, — заявил Бахаулла, — в том, что нам приписывают. В конце концов наша безупречность будет доказана пред вами. Я бы посоветовал вам поступать таким образом, дабы потом не раскаиваться». Временный губернатор попросил присутствующих ‘улама задать какой угодно вопрос. На их расспросы Бахаулла давал ясные и убедительные ответы.

Зрелище нескончаемых страданий этих невинных пробудило лютое негодование нескольких сотоварищей мирзы ‘Али, поклявшихся отомстить Зайн ал-‘бидин-хану, все еще проживавшему в Нейризе, которого они считали источником этих бед. Полагая, что он по-прежнему желает подвергнуть их вящим невзгодам, они решили отнять у него жизнь. Они застали его врасплох в общественной бане, где им удалось осуществить задуманное. Это привело к беспорядкам, которые напомнили завершающую стадию безжалостного кровопролития в Зенджане. Вдова Зайн ал-‘бидин-хана потребовала у мирзы На‘има, который держал в своих руках бразды правления и жил тогда в Ширазе, отомстить за кровь ее мужа, посулив, что она за это преподнесет ему все свои драгоценности и перепишет на его имя любое свое имущество, какое он пожелает. Прибегнув к предательству, властям удалось схватить значительное число последователей Баба, многие из них были жестоко избиты. Всех бросили в тюрьму, ожидая указаний из Тегерана. Великий вазир представил шаху список имен, полученный вместе с отчетом. Шах выразил крайнее довольство победой, увенчавшей усилия его доверенного в Ширазе, и достойно вознаградил его за службу. Он велел, чтобы всех задержанных привезли в столицу. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Я не стану описывать всевозможные обстоятельства, которые привели к кровопролитию, завершившему этот период. Я отсылаю моего читателя к подробным запискам, оставленным мирзой Шафи‘-и Найризи в отдельной книге, где он верно и мощно изображает каждую тонкость этого трагического события. Достаточно сказать, что не менее ста восьмидесяти отважных учеников Баба претерпели мученичество. Столько же получили ранения, и им приказали ехать в Тегеран, невзирая на их тяжелое состояние. Только двадцать восемь человек из них пережили невзгоды поездки в столицу. Из этих двадцати восьми пятнадцать отправили на плаху в день прибытия. Остальных бросили в тюрьму, где они в течение двух лет были вынуждены переносить самые изощренные глумления. В конечном итоге, многих выпустили на свободу, но они погибли по пути домой, истощенные длительным и жестоким заключением. Большое количество их сотоварищей погибло в Ширазе по приказу Тахмасб-мирзы. Головы двухсот этих жертв их убийцы насадили на копья и торжественно доставили в Абаде, деревню в провинции Фарс. Они намеревались забрать их в Тегеран, но монарший посыльный приказал им оставить свои замыслы, засим они решили похоронить головы в той деревне. Что касается женщин числом шестьсот, то половину из них освободили в Нейризе, а остальных, вынужденных ехать по двое на лошади без седла, отправили в Шираз, где после беспощадных пыток бросили на произвол судьбы. Многие почили в пути; многие покинули сей мир от пережитых испытаний, прежде чем получили возможность обрести свободу. Мое перо замирает от содрогания, тщась передать то, что выпало на долю тем отважным мужчинам и женщинам, которым пришлось столь мучительно страдать ради своей Веры. Дикое варварство, с каковым с ними обращались в последний период той страшной истории, достигло самой бездны позора. Ужасы осады Зенджана и унижения, что претерпели Худжжат и его сторонники, которые я попытался изобразить ранее, меркнут по сравнению с лютостью злодеяний, учиненных через несколько лет в Нейризе и Ширазе. Уповаю, что перо, более искусное для описания во всех трагических подробностях той мерзостной дикости, сможет запечатлеть мрачное повествование, которому суждено навсегда остаться одним из благороднейших свидетельств веры, воспламененной Делом Баба в Его последователях. Признание ‘Азима отвело от Бахауллы опасность, которой подвергалась Его жизнь. Обстоятельства смерти того, кто объявил себя главным зачинщиком преступления, способствовали смягчению ярости, с которой разгневанный народ требовал немедленного наказания столь дерзкого покушения. Крики гнева и мести, требования неотложного возмездия, которые до сего времени были обращены к Бахаулле, теперь отставили Его в покое. Свирепость громких обвинений стала постепенно и зримо смягчаться. В умах властей Тегерана крепло убеждение, что Бахаулла, считавшийся до той поры главным врагом Насир ад-Дин-шаха, никоим образом не был вовлечен в заговор против жизни государя.