кликнул он.— Члены этого досточтимого собрания, вас беру я в свидетели. Никогда прежде до сего дня не был я, в глубине своей души, твердо убежден в правоте Ислама. Отныне, благодаря разъяснению, что написал этот Юноша, я объявляю себя крепко верующим в религию Апостола Божия. Я торжественно провозглашаю свою убежденность в том, что этот Юноша наделен сверхъестественной силой, даровать которую не в силах никакое обучение». С этими словами он закрыл собрание. Растущая популярность Баба возбудила негодование духовных властей Исфахана, с беспокойством и завистью следивших за тем, как этот неученый Юноша постепенно начинает властвовать над мыслями и сознанием их последователей. Они твердо уверовали в то, что если не воспрянут и не остановят волну народного энтузиазма, сам фундамент их существования будет подорван. Более здравомыслящие среди них сочли благоразумным воздержаться от проявления открытой враждебности как против Него Самого, так и против Его учения, ибо подобное поведение, как они считали, только подняло бы Его престиж и укрепило бы Его положение. Смутьяны, однако, стали активно распространять самые сумасбродные слухи относительно характера Баба и сути Его заявлений. Вскоре эти рассказы достигли Тегерана и были доведены до сведения аджи мирзы Акаси, великого вазира Муаммад-шаха. Этот надменный и властолюбивый министр обеспокоенно размышлял над возможностью того, что в один прекрасный день государь решит подружиться с Бабом, и это решение, по его мнению, неизбежно повлечет за собой его собственное падение. Кроме того, аджи опасался, как бы му’тамид, пользующийся доверием шаха, не устроил свидание монарха с Бабом. Он прекрасно понимал, что если такое свидание произойдет, то впечатлительный и мягкосердечный Муаммад-шах будет совершенно покорен притягательностью и новизной этого вероучения. Побуждаемый такими размышлениями, он отправил строгое письмо имаму-джум‘а, в котором укорял его за халатное отношение к возложенной на него обязанности защищать интересы Ислама.

«Мы ожидали от Вас,— написал ему аджи мирза Акаси,— что Вы всеми силами будете сопротивляться любому делу, противоречащему высшим интересам государства и нароо котором мы уже упоминали. Мирза Ибрахим был другом имама-джум‘а, близко общался с ним и управлял всеми его делами. В этот вечер в честь Баба был устроен невероятно величественный банкет. Многие вспоминали потом, что ни чиновники, ни аристократия города никогда не устраивали пир настолько роскошный и блистательный. Султан аш-Шухада и его брат, Мабб аш-Шухада, одному из которых было тогда девять, а другому одиннадцать лет, прислуживали гостям на банкете и удостоились особого внимания со стороны Баба. В этот вечер, во время ужина, мирза Ибрахим обратился к своему Гостю и сказал: «У моего брата, мирзы Муаммада-‘Али, нет детей. Я прошу Вас помолиться за него и исполнить его сердечное желание». Баб взял часть поданной ему пищи, Своей рукой положил ее на тарелку и передал хозяину, сказав, чтобы он отнес ее мирзе Муаммаду-‘Али и его жене. «Пусть они оба вкусят сего,— сказал Он.— Их желание исполнится». Благодаря этой порции еды, которую Баб соблаговолил даровать жене мирзы Муаммада-‘Али, она зачала и в должный срок родила девочку, впоследствии вступившую в брак с Величайшей Ветвью 6; в этом союзе воплотились самые заветные желания ее родителей. Высокие почести, оказываемые Бабу, еще сильнее разожгли в Суламах Исфахана враждебные чувства. С тревогой наблюдали они повсюду свидетельства того, что Его всеохватное влияние проникает в твердыню ортодоксии и выбивает у них почву изпод ног. Они созвали собрание и на нем составили документ, согласно которому Баб приговаривался к смерти. Этот документ был подписан и заверен печатями всех духовных вождей города. Все они согласились с этим приговором, за исключением аджи сиййида Асадаллаха и аджи Муаммада-Джа‘фара-и Абадийи, отказавшихся связать свои имена с текстом столь оскорбительного документа. Имам-джум‘а хотя и отказался подписать смертный приговор Бабу, решил, движимый трусостью и амбициями, добавить к этому документу такое свидетельство, написанное его собственной рукой: Свидетельствую, что в период моего общения с этим юношей я не заметил ни одного действия, которое могло бы указать Еаджи Муаммад-Джа‘фар послушался этого совета и отказался принять приглашение губернатора. Муаммад Михди, мирза Хасан-и Нури и некоторые другие, презревшие этот совет, в назначенный час явились в дом му’тамида. По просьбе хозяина дома мирза Хасан, известный платонист, попросил Баба разъяснить ряд темных философских вопросов, связанных с «‘Аршиййа» муллы Дадры, смысл которых могли постичь лишь немногие. Простым и чуждым условностей языком Баб ответил на каждый из его вопросов. Мирза Хасан, хотя и не понял смысла полученных им ответов, все же осознал, насколько убога ученость так называемых «толкователей» учений Платона и Аристотеля из современных ему научных школ пред знаниями этого Юноши. Муаммад Михди, в свою очередь, задал Бабу несколько вопросов относительно некоторых аспектов исламского законодательства. Не удовлетворившись полученными ответами, он начал попусту препираться с Бабом, однако вскоре был вынужден замолчать, ибо му’тамид, прервав его речь, обратился к одному из слуг, велев тому зажечь фонарь и немедленно проводить Муаммада Михди домой. Впоследствии му’тамид поделился с имамомджум‘а своей тревогой: «Я боюсь интриг врагов Сиййида-и Баба,— сказал он ему.— Шах вызвал Его в Тегеран. Мне приказано обеспечить Его отъезд.

Утром девятого дня после Нау-Рза, в одиннадцатый день месяца раби‘у’ани 1263 г. Хиджры 3, в непосредственной близости от этой 3 29 марта 1847 г. 4 10 апреля 1847 г. резиденцию вызвать Вас сюда и намерены тогда уже непременно вынести решение. Мы уверены, что не доставили Вам никакого разочарования и что Вы ни в каком случае не промедлите сообщить нам, если Вас кто-либо обидит. Мы искренне надеемся, что Вы будете продолжать молиться за наше благополучие и за процветание нашего царства (датировано раби‘у’-ани 1263 г. Хиджры5). Без сомнения, ответственным за то, что Муаммад-шах написал Бабу подобное письмо, был аджи мирза Акаси.

Тот же, у кого есть хоть малейшее сомнение и страх, пусть бежит прочь отсюда. Пусть он тотчас уйдет, прежде чем враг вновь соберет свое войско и нападет на нас. Вскоре нам перекроют путь; очень скоро мы столкнемся с тяжелейшими испытаниями и станем жертвой ужасающих несчастий». В ту же ночь, когда Куддус изрек это предостережение, сиййид из Кума, мирза Хусайн-и Мутавалли вознамерился предать своих сотоварищей. «Отчего же, — писал он ‘Аббасу Кули-хану ЛаридНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета жани, — вы не довершили начатого было дела? Вы уже расправились с грозным противником. Покончив с муллой Хусайном, который был движущей силой за этими стенами, вы уничтожили оплот, на котором зиждились неприступность и надежность крепости. Коль выждете еще один день, вы непременно стяжаете лавры победы. Ручаюсь, не более чем с сотней человек вы за два дня сумеете захватить крепость и взять в плен ее обитателей. Они изнурены муками голода и переживают ужасные испытания». Запечатанное письмо было вверено некоему сиййиду ‘Али Заргару, который, забрав с собой долю риса, полученную от Куддуса, тайком покинул крепость в полночный час и доставил послание ‘Аббасу Кули-хану, с которым он уже был знаком. Весть настигла того, когда он укрылся в деревне, расположенной в четырех фарсангах от крепости, и не знал, надлежит ли ему вернуться в столицу и предстать перед государем после столь унизительного поражения или отправиться к себе домой в Лариджан, где его, несомненно, станут осыпать упреками родственники и друзья. ‘Аббас Кули-хан только что поднялся с постели, когда на восходе сиййид привез ему письмо. Сообщение о смерти муллы Хусайна придало ему решимости. Опасаясь, как бы гонец не принялся распространять известие о смерти столь доблестного противника, ‘Аббас Кули-хан тотчас же убил его, а затем изловчился каким-то странным образом отвести от себя подозрения в убийстве. Замыслив сполна воспользоваться бедственным положением и истощением сил осажденных, он немедленно предпринял необходимые приготовления, дабы возобновить нападение. За десять дней до Нау-руза он разбил лагерь в полуфарсанге от крепости и удостоверился в правдивости послания, что ему доставил вероломный сиййид. ‘Аббас Кули-хан, в надежде стяжать себе всевозможные почести после окончательного разгрома врагов, не стал разглашать полученные им сведения даже своим ближайшим военачальникам. Едва забрезжил день, как он поднял свое знамя и, ступая во главе двух полков, пешего и конного, окружил крепость и приказал своим людям открыть огонь по стражам, охранявшим башни. «Предатель, — сообщил Куддус мирзе Мухаммаду Бакиру, который торопливо доложил ему о серьезности положения, — известил ‘Абба са Кули-хана о смерти муллы Хусайна.

‘Улама тем временем рьяно принялись подстрекать чернь, побуждая ее поддержать их борьбу. Как только лазутчики прибыли в квартал, где жил Худжжат, они неожиданно столкнулись с мир Салахом, одним из его наиболее ярых приверженцев, который вместе с семью вооруженными товарищами решительно воспрепятствовал их продвижению. Он спросил Асадаллаха, куда тот держит путь; получив оскорбительный ответ, мир Салах выхватил из ножен меч и с криком «Йа Сахиб аз-Заман!» бросился на него, ранив того в лоб. Смелость мир Салаха, несмотря на мощные доспехи, в которые обрядился его противник, испугала всю шайку и заставила негодяев разбежаться в разные стороны. Клич, который отважный защитник Веры возвысил в тот день, впервые прозвучал в Зенджане и всполошил весь город. Губернатор, придя в ужас от его невероятной мощи, спросил, что мог означать этот крик и чей голос посмел его издать. Его глубоко потрясла весть о том, что это был клич сотоварищей Худжжата, которым они призывали на помощь Ка’има в час беды. Вскоре остатки той перепуганной своры встретили шайха Мухаммада Тубчи, в котором они сразу же признали одного из своих заклятых врагов. Заметив, что он безоружен, те напали на него и, ударив его топором, оказавшимся у кого-то из них, разбили ему голову. Они доставили шайха Мухаммада Тубчи к губернатору, и едва раненого положили на землю, как некий сиййид Абу ал-Касим, один из присутствовавших там муджтахидов Зенджана, бросился вперед и вонзил ему в грудь перочинный нож. Губернатор тоже, обнажив меч, нанес раненому удар в рот; за ним последовали слуги, которые своим оружием прикончили несчастную жертву. Когда их Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета удары сыпались на него, было слышно, как он говорил, невзирая на страдания: «Благодарю Тебя, о мой Боже, за то, что удостоил меня мученического венца».

Пока враги готовились к очередному и еще более яростному нападению на их твердыню, сотоварищи Куддуса, совершенно не замечая нескончаемых бед, что обрушивались на них, преисполненные радости и благодарности, встречали наступление Нау-руза. Во время этого празднества они воздавали благодарение и хвалу Всемогущему за неисчислимые благословения, которые Он ниспосылал им. Невзирая на мучительный голод, они предавались песням и веселью, полностью презрев грозящую им опасность. Крепость оглашалась славословием и восхвалением, которые днем и ночью лились из сердец этого ликующего отряда. Стих «Свят, свят, Господь Бог наш, Господь ангелов и духа», что беспрестанно слетал с их уст, укрепил их воодушевление и возродил их отвагу. Из всего скота, пригнанного ими в крепость, осталась лишь корова, которую приберег хаджи Насир ад-Дин-и Казвини; ее молоко он каждый день превращал в запеканку к столу Куддуса. Не желая лишать своих изголодавшихся друзей их доли яства, что его преданный товарищ готовил для него, Куддус, отведав несколько чайных ложек этого блюда, неизменно разделял остальное меж ними. Нередко слышали, как он замечал: «С уходом муллы Хусайна мне не доставляет радости ни мясо, ни питье, приготовленные для меня. Сердце обливается кровью, когда я вижу вокруг себя моих голодных соратников, истощенных и изнуренных». Несмотря на такую тяжелую обстановку, Куддус неукоснительно продолжал разъяснять в своем толковании смысл буквы Сад слова Самад и увещевать друзей упорствовать в своих героических деяниях до последнего вздоха. Утром и вечером пред собравшимися верующими мирза Мухаммад Бакир читал нараспев стихи из того толкования, что оживляло их дух и воскрешало их надежды. Вот о чем, слышал я, поведал мулла мирза Мухаммад-и Фуруги: Богу ведомо, что мы перестали жаждать пищи. Думы наши уже не обременяли заботы о хлебе насущном. Чарующая мелодия тех строк столь захватила нас, что, случись нам годами пребывать в этом состоянии, никакие следы усталости и утомления не смогли бы охладить наш пыл или омрачить наше счастье. А когда, бывало, отсутствие пропитания подтачивало наши жизненные силы и ослабляло нашу мощь, мирза Мухаммад Бакир спешил к Куддусу, дабы сообщить ему о нашем бедственном положении. Мимолетный взгляд на лик Куддуса, чудотворность его слов, когда он проходил меж нами, обращали наше уныние в великую радость. И столь укрепились мы духом, что, появись вдруг пред нами неприятельские войска, у нас нашлись бы силы одолеть их. В день Нау-руза, который пришелся на двадцать четвертое число месяца раби‘у’с-сани 1265 г. Хиджры7, Куддус в письменном послании к своим соратникам намекнул о приближении таких испытаний, какие приведут к мученической смерти многих его друзей. Несколько дней спустя неисчислимое войско, возглавляемое принцем Михди Кули-мирзой, поддерживаемое объединенными силами Сулайман-хана Афшара, ‘Аббаса Кули-хана Лариджани и Джа‘фара Кули-хана, которому помогали около сорока других военных чинов, разбило лагерь рядом с крепостью и стало в непосредственной близости от нее возводить линию окопов и заграждений. В девятый день месяца Баха военачальник приказал тем, кто отвечал за его артиллерию, открыть огонь по осажденным.

Как тяжело пострадал сиййид Казим от рук злодеев! Какие только притеснения не обрушило на него это подлое поколение! Много лет он безмолвно страдал, героически перенося все оскорбления, клевету и унизительные замечания, что обрушивались на него. Однако ему суждено было в последние годы своей жизни увидеть, как карающая десница Божия «искоренила до основания» тех, кто противостоял ему, клеветал на него и строил козни против него. В те дни последователи сиййида Ибрахима, этого злейшего врага сиййида Казима, сплотились, дабы сеять смуту и подстрекать народ к мятежу, стремясь физически уничтожить своего грозного противника. Всеми возможными средствами они отравляли умы его поклонников и друзей, подрывали его авторитет и позорили его доброе имя. Ни один голос не поднялся против усердной подготовки к бунту, которую вели эти безбожные и вероломные люди, тем не менее каждый из них считал себя воплощением истинного знания и вместилищем тайн Религии Божией. Никто не пытался остеречь их или заставить образумиться. Они собрали столько сил и разожгли такие распри, что смогли унизительным образом изгнать из Кербелы представителя османского правительства и присвоить себе, для исполнения своих подлых намерений, все доходы, которые поступали к нему. Угроза со стороны этих бунтарей встревожила центральное правительство в Константинополе, и оно отправило на место волне11 З и к р — упоминание, памятование.

Прошло шестнадцать лунных месяцев, без двадцати двух дней, с момента мученической смерти Баба, когда, в день ‘Арафа8 1267 г. Хиджры9, проходя мимо ворот внутреннего двора гробницы имама Хусайна, я впервые увидел Бахауллу. Смогу ли я описать лик, который узрел? Красота этого лица, эти тонкие черты, которых не описать ни кистью, ни пером, Его проницательные глаза, ласковое выражение лица, достоинство осанки, приятная улыбка, черные как смоль длинные волосы — все это произвело на мою душу неизгладимое впечатление. В то время я был уже стариком, согбенным годами. С какой любовью подошел Он ко мне! Он взял меня за руку и тоном, в котором сквозили одновременно власть и красота, сказал: «Сегодня Я хочу, чтобы все в Кербеле узнали, что ты баби». По-прежнему держа меня за руку, Он продолжал разговаривать со мной. Мы прошли всю базарную улицу, и в конце Он сказал мне: «Слава Богу, что ты остался в Кербеле и своими собственными глазами увидел лик обещанного Хусайна». Мгновенно вспомнил я обещание, данное мне Бабом. Считая, что это обещание касалось далекого будущего, я никому не рассказывал о нем. Слова Бахауллы глубоко тронули меня. Немедленно мне захотелось объявить этому беспечному народу, со всей силой моей души, о пришествии обещанного Хусайна. Но Он велел мне сдержать волнение и не выдавать моих чувств. «Еще не время,— прошептал Он мне на ухо,— обещанный час приближается, но еще не настал. Исполнись уверенности и будь терпелив». С этого времени все мои печали исчезли. Душа моя наполнилась радостью. В те дни я был так беден, что часто голодал. Однако в тот момент я почувствовал себя настолько счастливым, что все сокровища земли растаяли и превратились в ничто по сравнению с тем, что у меня было. «Ведь такова Господня милость, И Он ее дарует тем, кого Своим желанием сочтет. Поистине, границ не знает милосердие Аллаха»10. Теперь, после этого отступления, я возвращаюсь к своей прежней теме. Я уже говорил о том, как твердо решил сиййид Казим разорвать завесы, окутывающие его современников и мешающие им признать обещанное Богоявление. На вступительных страни8 Девятый день месяца °и’л-иджжа. 9 5 октября 1851 г. 10 Коран 57:21 (пер. В.Пороховой). правил подробный и достоверный отчет о создавшемся положении турецкому командиру, который ответил ему письмом, где вновь призывал к мирному решению вопроса. Кроме того, он заявил, что в определенное время начнет штурмовать ворота крепости, после чего лишь дом сиййида будет считаться убежищем для побежденных врагов. Сиййид Казим сделал так, что это объявление стало известно в городе. Однако оно вызвало лишь насмешки и презрение со стороны населения. Узнав, как было встречено его объявление, сиййид ответил такой цитатой: «И утро станет сроком, что назначен им. Ужель не близко это утро?» На рассвете, в назначенный час, вражеские силы обстреляли крепостные валы, разрушили стены крепости и вошли в город, разграбив его и убив огромное количество жителей. Многие в ужасе бежали во двор гробницы имама Хусайна. Другие искали укрытия в святилище ‘Аббаса. Те, кто любил и почитал сиййида Казима, собрались в его доме. Так много людей спешили под сень его жилища, что пришлось занять несколько прилегающих домов, дабы вместить всех беженцев, сгрудившихся у дверей. Эта столь многочисленная толпа до того обезумела, что, как выяснилось по окончании волнений, по меньшей мере двадцать два человека были затоптаны насмерть. Какой ужас обуял жителей и гостей этого святого города! Как жестоко обошлись победители со своими оцепеневшими от страха врагами! Как дерзко проигнорировали они священные права и привилегии, дарованные священным местам Кербелы в виде награды за благочестие великого множества мусульманских паломников! Они отказались признать неприкосновенными святилищами как гробницу имама Хусайна, так и мавзолей ‘Аббаса, где тысячи людей искали убежища от гнева чужаков.

Едва ли бы он поверил предсказанию о том, что Дело за этот период водрузит свой стяг в самом сердце Американского континента, обоснуется в ведущих столицах Европы, достигнет южных границ Африки и расширит свои рубежи до Австралии и Азии. Едва ли его воображение, подкрепляемое горячей уверенностью относительно судьбы его Веры, разыгралось бы настолько, чтобы представить себе Гробницу Баба, о судьбе останков Которого он, по его словам, не имел представления и Который был захоронен в сердце горы Кармель, ставшей местом паломничества и маяком для многих посетителей из разных концов Земли. Едва ли он мог помыслить, что скромное жилище Бахауллы, затерянное в извилистых переулках старого Багдада, однажды в результате интриг неугомонного врага привлечет к себе внимание и станет объектом серьезного обсуждения на встрече представителей ведущих стран Европы. Вряд ли он мог себе представить, повествуя в своей летописи о Наивеличайшей Ветви и превознося Его, что Тот проявит такую мощь, которая за короткий период пробудит северные штаты Американского континента к славе Откровения, завещанного Ему Бахауллой. Вряд ли он мог вообразить, что династии тех монархов, свидетельства тирании которых он столь ярко описывает в своем повествовании, придут к полному упадку, и их постигнет та же судьба, которую их представители столь отчаянно стремились уготовить своим несчастным противникам. Вряд ли он мог предполагать, что вся духовная иерархия его страны, главный зачинщик и послушное орудие всех гнусностей, постигших его Веру, будет столь стремительно и легко свергнута теми самыми силами, которые она пыталась подчинить себе. Никогда бы он не поверил, что наивысшие институты суннитского Ислама — султанат и халифат — два угнетателя Веры Бахауллы, будут столь безжалостно уничтожены руками самих последователей Веры Ислам. Вряд ли он мог увидеть потаенным взором, что вкупе с устойчивым расширением Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Дела Бахауллы силы консолидации и внутреннего управления будут развиваться таким образом, что представят миру уникальное зрелище Содружества народов, всемирное по охвату, объединенное в своих целях, скоординированное в своих усилиях и воспламененное рвением и энтузиазмом, которые никакие бедствия не смогут погасить. И все же, кто знает, какие достижения более великие, нежели засвидетельствованные в былом и грядущем, еще ожидают тех, кому было доверено столь драгоценное наследие?

Будто вновь пронеслась предо мной та короткая и бурная жизнь, со всеми ее горестями, треволнениями, изгнаниями и в конце концов с повергающим в трепет мученичеством, что увенчало ее. Я метался в постели, корчась в муках от боли. В полдень, на второй день после мученичества Баба, хаджи Сулайман-хан — сын Йахйа-хана, приехал в Баг-Миша, предме7 9 июля 1850 г. стье Тебриза. Его приняли в доме калантара8, одного из его друзей и наперсников, который был дервишем и принадлежал к суфийской общине. Едва узнав о грозной опасности, что нависла над жизнью Баба, хаджи Сулайман-хан покинул Тегеран, дабы добиться Его освобождения. К своему ужасу он прибыл слишком поздно, чтобы иметь возможность осуществить это намерение. Как только хозяин приоткрыл ему обстоятельства, которые привели к аресту и приговору Баба, и поведал о событиях Его мученичества, хаджи Сулайман-хан решил увезти останки жертв, пусть даже рискуя собственной жизнью. Калантар посоветовал тому переждать и прислушаться к его предложению, нежели обречь себя, как ему казалось, на верную гибель. Калантар убедил его переселиться в другой дом и дождаться приезда тем вечером некоего хаджи Аллах Йара, который, по его словам, готов исполнить все, что он ни пожелает. В назначенный час хаджи Сулайман-хан встретил хаджи Аллах Йара, которому удалось той же ночью перенести тела с края рва на шелкопрядильную фабрику, принадлежавшую одному из верующих Милана. На следующий день их положили в особо изготовленный деревянный ящик и перевезли, по указанию хаджи Сулайман-ха на, в безопасное место. Между тем стражники, стремясь оправдать себя, отговорились тем, что трупы утащили дикие звери, пока они спали. Их начальство, со своей стороны, дабы не уронить собственную честь, утаило правду и не довело ее до сведения властей.

Ака-йи Калим вместе с мирзой Ахмадом перенес эти останки из Имам-Заде-Хасан, где они изначально хранились, в место, о котором никто не знал, кроме них. То пристанище держалось в тайне до отъезда Бахауллы в Адрианополь, когда Ака-ий Калима попросили сообщить Муниру, одному из его соучеников, само место, где покоились останки. Несмотря на поиски, он не смог его найти. Позже его отыскал Джамал, давний приверженец Веры, которому доверили эту тайну, пока Бахаулла еще пребывал в Адрианополе. То место до сих пор неизвестно верующим, и никому не дано предугадать, куда в конце концов перевезут останки. Первым в Тегеране, после великого вазира, услышал подробности той беспощадной казни мирза Ака-хан-и Нури, который находился в ссылке в Кашане по велению Мухаммад-шаха, когда Баб проезжал через тот город. Мирза Ака-хан-и Нури заверил хаджи мирзу Джани, ознакомившего его с заповедями Веры, что если любовь, которую он питал к новому Откровению, вернет ему утраченное положение, то он приложит все силы, дабы обеспечить процветание и безопасность гонимой общине. Хаджи мирза Джани описал суть дела своему Учителю, Который поручил ему убедить опального сановника в том, что вскоре его вызовут в Тегеран и монарх назначит его на такой пост, какой сделает его вторым по положению после самого шаха. Мирзу Ака-хана Нури предупредили, чтобы он не забыл о своем обещании и постарался исполнить свое намерение. Тот возрадовался этому предсказанию и повторил заверение, которое дал. Когда весть о мученической кончине Баба достигла его, он уже продвинулся по службе, получив титул И‘тимад ад-Даула, и рассчитывал занять пост великого вазира.

Земля зальется Божьим светом, Раскрыта Книга (записи добра и зла), Пророки и свидетели предстанут, И будет вынесен достойный приговор, И праведно рассудятся они, Утесненным никто не будет17. Истинно говорю я, после Ма’има явится Маййм18.

Вестники Рассвета ей, что разыгрывалась у них на глазах, но и пальцем не пошевелившим в знак протеста против низости этого жестокосердия, то их, в свой черед, постигли такие невзгоды, которые нельзя было облегчить никакими средствами, имевшимися в стране, и никакими усилиями ее государственных мужей. Вихрь бедствий неистово налетел на них и потряс до основания их материальное благополучие. С того дня как противник, подняв руку на Баба, тщился нанести смертельный удар Его Вере, испытание за испытанием, сокрушая дух этих неблагодарных людей, довели их до самого края национального упадка. Чума — даже названия разновидностей которой едва им были известны, разве что беглые упоминания в покрытых пылью книгах, которые мало кто позаботился прочесть, — яростно обрушилась на них, и не было от нее спасения. Этот бич сеял опустошение повсюду, куда бы ни проникал. Принц и крестьянин одинаково чувствовали жало чумы и склонялись под ее гнетом. Она держала простой народ в своей власти и не желала ослабить хватку. Такая же коварная, как лихорадка, что выкосила провинцию Гилян, эта нежданная напасть продолжала разорять страну. Сколь бы страшным ни было это бедствие, карающий гнев Божий не утолился несчастьями, которые постигли порочных и вероломных людей. Его почувствовало всякое живое существо, обитавшее на поверхности этой зачумленной земли. Он отразился на растительном и животном мире, заставив людей ощутить меру своей беды. К тяжкому бремени невзгод, под которым стонали люди, прибавились ужасы голода, чей костлявый призрак крался за ними по пятам, и предвидение медленной и мучительной смерти не оставляло их. Народ, а равно и правительство, жаждали облегчения, которого им неоткуда было ждать. Они до самого дна испили чашу горести, совсем не ведая, какая десница поднесла ее к их устам и ради какого Человека им пришлось страдать. Первым ополчился на Баба не кто иной, как Хусайн-хан, губернатор Шираза. Его постыдное обхождение с Пленником стоило ему жизни тысяч людей, которые находились под покровительством Хусайн-хана и попустительствовали его деяниям. Провинцию его разорила чума и привела ее на край погибели. Оскудевшая и опустошенная, провинция Фарс беспомощно чахла под ее гнетом, взывая к милосердию соседей и умоляя о помощи друзей. Сам Хусайн-хан, который с горечью засвидетельствовал, что все его труды пропали втуне, был обречен провести остаток жизни в безвестности и уйти в могилу, покинутым и забытым, как друзьями, так и врагами. Следующий, кто силился противостоять Вере Баба и препятствовать ее развитию, был хаджи мирза Акаси. Именно он из своекорыстных побуждений, дабы добиться благосклонности презренных ‘улама своего времени, встал между Бабом и Мухаммад-ша хом и стремился помешать их встрече. Именно он подверг своего грозного Пленника изгнанию в отдаленную часть Азербайджана и с неусыпной бдительностью следил за Его ссылкой. Именно к нему была обращена та обличительная Скрижаль, где его Узник предвозвестил ему гибель и раскрыл его позор.

Улыбка озарила лицо сиййида Казима после того, как пастух поведал ему свой сон. Он сказал: «Несомненно, сон твой правдив». Друзья его были глубоко опечалены. Обращаясь к ним, он произнес: «Разве вы питаете ко мне любовь не во имя Того, Чьего пришествия все мы ожидаем? Разве не хотите вы, чтобы я умер и мог явиться Обетованный?» Я слышал эту историю от начала и до конца не менее чем от десяти человек, присутствовавших при том событии, и все они подтвердили ее достоверность. И все же многие из тех, кто своими собственными глазами увидел столь дивные знаки, отвергли Истину и отказались принять Его Послание! Молва об этом странном событии быстро разнеслась повсюду. Оно опечалило тех, кто действительно любил сиййида Казима. К ним он обратился с чувством безграничной нежности и счастья, со словами поддержки и утешения. Он успокоил их обеспокоенные сердца, укрепил их веру и воспламенил их рвение. Спокойно и с достоинством он завершил свое паломничество и 21 31 декабря 1843 г. пременно раскрыт». Достигнуть сего Дня всех дней означает достигнуть высшей славы прошлых поколений, и одно доброе дело, свершенное в ту эпоху, равносильно усердному богослужению в течение бесчисленных веков. Сколь часто шайх Амад, сия святая душа, повторял вышеупомянутые стихи Корана! Как он подчеркивал их значимость, утверждая, что они предвещают два Откровения, которые быстро последуют друг за другом и каждому из которых суждено озарить мир всей своей славой! Сколь часто он восклицал: «Благо тому, кто поймет их значение и увидит их великолепие!» Как часто, обращаясь ко мне, он замечал: «Ни один из нас не доживет до того времени и не увидит их лучезарной славы. Но многие из твоих верных последователей узрят День, коего мы, увы, не надеемся увидеть!» О мои возлюбленные спутники! Сколь велико, сколь огромно это Дело! Сколь высока честь, к которой я призываю вас! Сколь значительна миссия, для которой я готовил вас! Препояшьте чресла усердия и устремите взор к Его обещанию. Я молю Бога, чтобы Он милостиво помог вам выдержать бури испытаний и горестей, которые неизбежно постигнут вас, чтобы позволил вам невредимыми и торжествующими выйти из них и повел вас к вашему высокому предназначению. Каждый год в месяце °и’л-каСда сиййид отправлялся из Кербелы в Казимейн 19, чтобы посетить гробницы имамов, и возвращался в Кербелу с таким расчетом, чтобы посетить гробницу имама Хусайна в день ‘Арафа. В этом году, последнем году своей жизни, он, верный своему обычаю, выехал из Кербелы в первые дни месяца °и’л-каСда 1259 г. Хиджры 20 в сопровождении нескольких спутников и друзей. В четвертый день этого месяца сиййид прибыл в мечеть Масджид-и Бараа, находящуюся на главной дороге между Багдадом и Казимейном, как раз ко времени полуденной молитвы. Он велел му’а°°ину призвать верующих собраться и вознести молитву. Находясь в тени пальмы, расположенной напротив масджида, он присоединился к собранию и только завершил свою молитву, как появился некий араб, который подошел и обнял его со словами: 19 Гробницы «двух Казимов» — седьмого имама Мсы Казима и девятого имама Муаммада-Таки — расположены на расстоянии около трех миль к северу от Багдада. Вокруг них постепенно возник большой город, населенный главным образом персиянами и известный как Казимейн.

Сиййид — потомок Пророка Мухаммада.

Глоссарий Туман (перс.) — иранская золотая монета.

Смерть сиййида Казима привела к тому, что враги его вновь начали свою деятельность. Жаждущие власти и ободренные его кончиной, повергшей в уныние его последователей, они снова предъявили свои претензии и решили удовлетворить свои амбиции. На некоторое время страх и беспокойство охватили сердца верных последователей сиййида Казима, но их печаль рассеялась с возвращением муллы Хусайна-и Бушр’и, с честью выполнившего миссию, возложенную на него учителем. Мулла Хусайн вернулся в Кербелу в первый день муаррама 1260 г. Хиджры 1. Он ободрил и утешил опечаленных последователей своего возлюбленного вождя, напомнил им о его твердом обещании и призвал их к неусыпной бдительности и пламенным усилиям в поисках скрытого Возлюбленного. Проживая недалеко от дома сиййида Казима, он в течение трех дней непрестанно принимал у себя множество опечаленных людей, которые спешили выразить ему, как главному представителю учеников сиййида, свое горе и свою скорбь. Затем он пригласил к себе нескольких самых выдающихся и надежных собратьев-учеников и осведомился у них о желаниях и последних наставлениях покойного вождя. Они ответили, что сиййид неоднократно и настойчиво требовал от них покинуть свои дома, рассеяться повсюду, очистить сердца от любых суетных желаний и посвятить себя поискам Того, вернулся в Кербелу. В самый день своего прибытия он заболел и оказался прикован к постели. Его враги распространили слух, будто он был отравлен губернатором Багдада. Однако это была откровенная клевета и неприкрытая ложь, ибо губернатор питал безусловное доверие к сиййиду Казиму и всегда считал его высокоодаренным вождем, наделенным острой проницательностью и безупречным характером. В день ‘Арафа, в 1259 г. Хиджры, в почтенном возрасте шестидесяти лет сиййид Казим, как и предвещало видение скромного пастуха, распрощался с этим миром, оставив после себя группу искренних и преданных учеников, которые, очистившись от всех мирских желаний, отправились на поиски обещанного Возлюбленного. Священные останки сиййида Казима были погребены во дворе святилища имама Хусайна. Эта смерть породила в Кербеле почти такое же смятение, каким был охвачен город в предыдущем году 22, накануне дня ‘Арафа, когда победоносные враги взяли штурмом ворота крепости и предали смерти большое число осажденных жителей. Но если год тому назад его дом служил мирным и безопасным убежищем для осиротевших и бесприютных людей, то теперь он превратился в дом горя, где те, кого он при жизни поддерживал и утешал, оплакивали его смерть и скорбели о его уходе 23.

22 «При жизни сиййида Казима доктрина шайитов настолько распространилась по всей Персии, что в одной лишь провинции Ирак было более ста тысяч муридов» (Journal Asiatique. 1866. Vol. 7. P. 463). 23 «Здесь заканчивается история основания шайизма — или, по крайней мере, его единства, ибо после смерти сиййида Казима он распался на два направления. Одно из них, под именем бабизм, расцвело — как того и следовало ожидать, учитывая силу движения, основанного шайхом Амадом,— тем самым исполнив надежды обоих наставников, если верить их предсказаниям. Второе же, под руководством Карим-хана-и Маджара-и Кирмани, продолжило борьбу против шиизма, однако всегда, во избежание опасности для себя, внешне маскировалось под ина-‘ашаризм. Если для Карим-хана Баб и Его последователи являются нечестивцами и отступниками, то для бабидов Карим Жан есть не кто иной, как Антихрист, или Диджжал, предсказанный Муаммадом» (Nicolas A. L. M. Essai sur le Shaykhisme II. P. 31). 1 22 января 1844 г. В связи с тем, что над миром только что занялась Заря шестидесятого года, засвидетельствовавшего рождение обещанного Откровения, было бы уместно сейчас отклониться от темы и привести некоторые предания Муаммада и имамов Веры, содержащие ясные указания на этот год. На вопрос относительно года появления МаТима имам Джа‘фар, сын Муаммада, ответил так: «В шестидесятом году будет явлено Его Дело и повсюду будет оглашено Имя Его». В трудах знаменитого ученого Муйи’дДин-и ‘Араби мы находим много упоминаний как о годе пришествия, так и об имени обещанного Богоявления. Среди них такие: «Священниками и сторонниками Его Веры будут персияне»; «В Его имени имя Хранителя [‘Али] предшествует имени Пророка [Муаммада]»; «Год Его Откровения выражается числом, равным половине наименьшего числа, которое делится на все девять цифр (2520)». Мирза Муаммад-и Ахбари в своих поэмах, повествующих о годе Явления, делает следующее предсказание: В году Ларс [численный эквивалент букв которого 1260] земля озарится Его светом, а в году Ларасих [1265] мир наполнится Его славой. Если ты доживешь до года Лараси [1270], то увидишь, как племена, правители, народы и Вера Божия — все будет возрождено. В предании, которое приписывают имаму ‘Али, Повелителю правоверных, также говорится: В году Ларс будет посажено Древо Божественного руководства. Мулла Хусайн, исполнив свою обязанность, состоявшую, как он чувствовал, в том, чтобы ободрять и пробуждать своих собратьев-учеников, отправился из Кербелы в Неджеф. С ним были его брат Муаммад-Жасан и его племянник Муаммад-Бакир, сопровождавшие его повсюду с того времени, как он посетил родной город Бошруйа в провинции ’орасан. Прибыв в Масджид-и Куфа, мулла Хусайн решил провести здесь сорок дней в уединении и молитве. Постом и бдениями он готовил себя к священному предприятию, которое ему вскоре предстояло. В этом богослужении принимал участие только его брат, а племянник, по2 Коран 29:69 (пер. И.Ю.Крачковского). о Чьем пришествии он так часто говорил. «Он нам сказал,— заявили они,— что Тот, Кого мы ищем, уже явлен: “Завесы, вставшие между Ним и вами, таковы, что только вы сами, благодаря усердному поиску, сможете разорвать их. Только старанием, молитвенными трудами, чистыми побуждениями и целеустремленностью сможете вы разорвать их. Разве не явил Бог в Своей Книге такие слова: "A тex, которые усердствовали за Hac,— Mы поведем пo Haшим пyтям?"”» 2 «Почему же тогда,— заметил мулла Хусайн,— вы решили задержаться в Кербеле? Почему не разошлись вы, почему не воспрянули для исполнения его горячего призыва?» «Мы признаем свое нерадение,— был ответ,— и мы все свидетельствуем о твоем величии. Мы настолько верим тебе, что если ты объявишь себя Обетованным, то покоримся немедленно и без малейшего колебания.

Вместе с двенадцатью спутниками он прибыл в Масджид-и Куфа, где и нашел своего соученика муллу Хусайна, погрузившегося в размышления и молитвы. Мулла ‘Али обладал такими большими познаниями и был так глубоко знаком с учением шайха Амада, что многие ставили его выше муллы Хусайна. Неоднократно пытался он расспросить муллу Хусайна о том, куда тот отправится по окончании своего уединения. Однако всякий раз, приближаясь к нему, он находил его столь погруженным в молитву, что не отваживался задать свой вопрос. Наконец, как и мулла Хусайн, он тоже решил затвориться на сорок дней. Все его спутники, кроме троих, выполнявших роль слуг, последовали его примеру. Немедленно по окончании своего сорокадневного уединения мулла Хусайн вместе с двумя своими спутниками отправился в Неджеф. Он покинул Кербелу ночью, посетил по дороге гробницу Неджефа и сразу отправился в Бушир, расположенный на берегу Персидского залива. Здесь он приступил к святым поискам Возлюбленного своего сердца. Здесь впервые он вдохнул аромат Того, Кто в течение нескольких лет обитал в этом городе, ведя жизнь купца и скромного гражданина. Здесь он ощутил сладостное благоухание святости, которым была столь обильно пропитана, благодаря бесчисленным молитвам Возлюбленного, атмосфера этого города. Однако мулла Хусайн не мог долго оставаться в Бушире. Притягиваемый, будто магнитом, на север, он направился в Шираз и, прибыв к воротам этого города, велел брату и племяннику сразу отправляться в Масджид-и Блхани и ждать его там, выразив надежду, что, если Богу будет угодно, он присоединится к ним для вечерней молитвы. В этот же день, за несколько часов до заката солнца, прогуливаясь за воротами города, он неожиданно увидел Юношу прекрасной наружности, в зеленом тюрбане. Этот Юноша подошел к нему и приветствовал его с доброжелательной улыбкой. Он с 3 Коран 15:46 (пер. И.Ю.Крачковского). то Ему больше двадцати и меньше тридцати лет. Он обладает врожденным знанием. Он среднего роста, воздерживается от курения и не имеет никаких физических недостатков”. После краткой паузы Он властным тоном провозгласил: “Взгляни, все сии знаки явлены во Мне!” Затем Он рассмотрел по отдельности каждый из упомянутых признаков и убедительно продемонстрировал, что все они верны в отношении Его.Я был сильно изумлен и учтиво заметил: “Тот, Чье пришествие мы ожидаем, является Человеком недостижимой святости, и Дело, которое будет открыто Им, обладает неимоверной силой. Многим разнообразным требованиям должен удовлетворить Тот, Кто претендует на его зримое воплощение. Сколь часто сиййид Казим ссылался на необъятность познаний Обетованного! Сколь часто говорил он: "Все, что я знаю,— лишь капля в сравнении с тем, чем владеет Он. Все мои достижения — пылинка пред лицом Его необъятных познаний. Нет, неизмеримо различие!"” Едва слова эти сорвались с моих губ, как меня охватили страх и угрызения совести, которых я не мог ни утаить, ни объяснить. Сурово упрекнув себя, я решил впредь вести себя иначе и смягчить свой тон. Я поклялся пред Богом, что если мой Хозяин еще раз заговорит на эту тему, я с величайшим смирением скажу Ему: “Если Вы докажете обоснованность Своего заявления, Вы, наверняка, избавите меня от беспокойства и тревоги, которыми охвачена моя душа. Я был бы искренне обязан Вам за это спасение”. Когда я только отправился на поиски, то решил считать два условия в качестве мерила определения истинности любого человека, который выдвинет притязания на положение обещанного Ма’има.

кликнул он.— Члены этого досточтимого собрания, вас беру я в свидетели. Никогда прежде до сего дня не был я, в глубине своей души, твердо убежден в правоте Ислама. Отныне, благодаря разъяснению, что написал этот Юноша, я объявляю себя крепко верующим в религию Апостола Божия. Я торжественно провозглашаю свою убежденность в том, что этот Юноша наделен сверхъестественной силой, даровать которую не в силах никакое обучение». С этими словами он закрыл собрание. Растущая популярность Баба возбудила негодование духовных властей Исфахана, с беспокойством и завистью следивших за тем, как этот неученый Юноша постепенно начинает властвовать над мыслями и сознанием их последователей. Они твердо уверовали в то, что если не воспрянут и не остановят волну народного энтузиазма, сам фундамент их существования будет подорван. Более здравомыслящие среди них сочли благоразумным воздержаться от проявления открытой враждебности как против Него Самого, так и против Его учения, ибо подобное поведение, как они считали, только подняло бы Его престиж и укрепило бы Его положение. Смутьяны, однако, стали активно распространять самые сумасбродные слухи относительно характера Баба и сути Его заявлений. Вскоре эти рассказы достигли Тегерана и были доведены до сведения аджи мирзы Акаси, великого вазира Муаммад-шаха. Этот надменный и властолюбивый министр обеспокоенно размышлял над возможностью того, что в один прекрасный день государь решит подружиться с Бабом, и это решение, по его мнению, неизбежно повлечет за собой его собственное падение. Кроме того, аджи опасался, как бы му’тамид, пользующийся доверием шаха, не устроил свидание монарха с Бабом. Он прекрасно понимал, что если такое свидание произойдет, то впечатлительный и мягкосердечный Муаммад-шах будет совершенно покорен притягательностью и новизной этого вероучения. Побуждаемый такими размышлениями, он отправил строгое письмо имаму-джум‘а, в котором укорял его за халатное отношение к возложенной на него обязанности защищать интересы Ислама.

«Мы ожидали от Вас,— написал ему аджи мирза Акаси,— что Вы всеми силами будете сопротивляться любому делу, противоречащему высшим интересам государства и нароо котором мы уже упоминали. Мирза Ибрахим был другом имама-джум‘а, близко общался с ним и управлял всеми его делами. В этот вечер в честь Баба был устроен невероятно величественный банкет. Многие вспоминали потом, что ни чиновники, ни аристократия города никогда не устраивали пир настолько роскошный и блистательный. Султан аш-Шухада и его брат, Мабб аш-Шухада, одному из которых было тогда девять, а другому одиннадцать лет, прислуживали гостям на банкете и удостоились особого внимания со стороны Баба. В этот вечер, во время ужина, мирза Ибрахим обратился к своему Гостю и сказал: «У моего брата, мирзы Муаммада-‘Али, нет детей. Я прошу Вас помолиться за него и исполнить его сердечное желание». Баб взял часть поданной ему пищи, Своей рукой положил ее на тарелку и передал хозяину, сказав, чтобы он отнес ее мирзе Муаммаду-‘Али и его жене. «Пусть они оба вкусят сего,— сказал Он.— Их желание исполнится». Благодаря этой порции еды, которую Баб соблаговолил даровать жене мирзы Муаммада-‘Али, она зачала и в должный срок родила девочку, впоследствии вступившую в брак с Величайшей Ветвью 6; в этом союзе воплотились самые заветные желания ее родителей. Высокие почести, оказываемые Бабу, еще сильнее разожгли в Суламах Исфахана враждебные чувства. С тревогой наблюдали они повсюду свидетельства того, что Его всеохватное влияние проникает в твердыню ортодоксии и выбивает у них почву изпод ног. Они созвали собрание и на нем составили документ, согласно которому Баб приговаривался к смерти. Этот документ был подписан и заверен печатями всех духовных вождей города. Все они согласились с этим приговором, за исключением аджи сиййида Асадаллаха и аджи Муаммада-Джа‘фара-и Абадийи, отказавшихся связать свои имена с текстом столь оскорбительного документа. Имам-джум‘а хотя и отказался подписать смертный приговор Бабу, решил, движимый трусостью и амбициями, добавить к этому документу такое свидетельство, написанное его собственной рукой: Свидетельствую, что в период моего общения с этим юношей я не заметил ни одного действия, которое могло бы указать Еаджи Муаммад-Джа‘фар послушался этого совета и отказался принять приглашение губернатора. Муаммад Михди, мирза Хасан-и Нури и некоторые другие, презревшие этот совет, в назначенный час явились в дом му’тамида. По просьбе хозяина дома мирза Хасан, известный платонист, попросил Баба разъяснить ряд темных философских вопросов, связанных с «‘Аршиййа» муллы Дадры, смысл которых могли постичь лишь немногие. Простым и чуждым условностей языком Баб ответил на каждый из его вопросов. Мирза Хасан, хотя и не понял смысла полученных им ответов, все же осознал, насколько убога ученость так называемых «толкователей» учений Платона и Аристотеля из современных ему научных школ пред знаниями этого Юноши. Муаммад Михди, в свою очередь, задал Бабу несколько вопросов относительно некоторых аспектов исламского законодательства. Не удовлетворившись полученными ответами, он начал попусту препираться с Бабом, однако вскоре был вынужден замолчать, ибо му’тамид, прервав его речь, обратился к одному из слуг, велев тому зажечь фонарь и немедленно проводить Муаммада Михди домой. Впоследствии му’тамид поделился с имамомджум‘а своей тревогой: «Я боюсь интриг врагов Сиййида-и Баба,— сказал он ему.— Шах вызвал Его в Тегеран. Мне приказано обеспечить Его отъезд.

Тот же, у кого есть хоть малейшее сомнение и страх, пусть бежит прочь отсюда. Пусть он тотчас уйдет, прежде чем враг вновь соберет свое войско и нападет на нас. Вскоре нам перекроют путь; очень скоро мы столкнемся с тяжелейшими испытаниями и станем жертвой ужасающих несчастий». В ту же ночь, когда Куддус изрек это предостережение, сиййид из Кума, мирза Хусайн-и Мутавалли вознамерился предать своих сотоварищей. «Отчего же, — писал он ‘Аббасу Кули-хану ЛаридНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета жани, — вы не довершили начатого было дела? Вы уже расправились с грозным противником. Покончив с муллой Хусайном, который был движущей силой за этими стенами, вы уничтожили оплот, на котором зиждились неприступность и надежность крепости. Коль выждете еще один день, вы непременно стяжаете лавры победы. Ручаюсь, не более чем с сотней человек вы за два дня сумеете захватить крепость и взять в плен ее обитателей. Они изнурены муками голода и переживают ужасные испытания». Запечатанное письмо было вверено некоему сиййиду ‘Али Заргару, который, забрав с собой долю риса, полученную от Куддуса, тайком покинул крепость в полночный час и доставил послание ‘Аббасу Кули-хану, с которым он уже был знаком. Весть настигла того, когда он укрылся в деревне, расположенной в четырех фарсангах от крепости, и не знал, надлежит ли ему вернуться в столицу и предстать перед государем после столь унизительного поражения или отправиться к себе домой в Лариджан, где его, несомненно, станут осыпать упреками родственники и друзья. ‘Аббас Кули-хан только что поднялся с постели, когда на восходе сиййид привез ему письмо. Сообщение о смерти муллы Хусайна придало ему решимости. Опасаясь, как бы гонец не принялся распространять известие о смерти столь доблестного противника, ‘Аббас Кули-хан тотчас же убил его, а затем изловчился каким-то странным образом отвести от себя подозрения в убийстве. Замыслив сполна воспользоваться бедственным положением и истощением сил осажденных, он немедленно предпринял необходимые приготовления, дабы возобновить нападение. За десять дней до Нау-руза он разбил лагерь в полуфарсанге от крепости и удостоверился в правдивости послания, что ему доставил вероломный сиййид. ‘Аббас Кули-хан, в надежде стяжать себе всевозможные почести после окончательного разгрома врагов, не стал разглашать полученные им сведения даже своим ближайшим военачальникам. Едва забрезжил день, как он поднял свое знамя и, ступая во главе двух полков, пешего и конного, окружил крепость и приказал своим людям открыть огонь по стражам, охранявшим башни. «Предатель, — сообщил Куддус мирзе Мухаммаду Бакиру, который торопливо доложил ему о серьезности положения, — известил ‘Абба са Кули-хана о смерти муллы Хусайна.

‘Улама тем временем рьяно принялись подстрекать чернь, побуждая ее поддержать их борьбу. Как только лазутчики прибыли в квартал, где жил Худжжат, они неожиданно столкнулись с мир Салахом, одним из его наиболее ярых приверженцев, который вместе с семью вооруженными товарищами решительно воспрепятствовал их продвижению. Он спросил Асадаллаха, куда тот держит путь; получив оскорбительный ответ, мир Салах выхватил из ножен меч и с криком «Йа Сахиб аз-Заман!» бросился на него, ранив того в лоб. Смелость мир Салаха, несмотря на мощные доспехи, в которые обрядился его противник, испугала всю шайку и заставила негодяев разбежаться в разные стороны. Клич, который отважный защитник Веры возвысил в тот день, впервые прозвучал в Зенджане и всполошил весь город. Губернатор, придя в ужас от его невероятной мощи, спросил, что мог означать этот крик и чей голос посмел его издать. Его глубоко потрясла весть о том, что это был клич сотоварищей Худжжата, которым они призывали на помощь Ка’има в час беды. Вскоре остатки той перепуганной своры встретили шайха Мухаммада Тубчи, в котором они сразу же признали одного из своих заклятых врагов. Заметив, что он безоружен, те напали на него и, ударив его топором, оказавшимся у кого-то из них, разбили ему голову. Они доставили шайха Мухаммада Тубчи к губернатору, и едва раненого положили на землю, как некий сиййид Абу ал-Касим, один из присутствовавших там муджтахидов Зенджана, бросился вперед и вонзил ему в грудь перочинный нож. Губернатор тоже, обнажив меч, нанес раненому удар в рот; за ним последовали слуги, которые своим оружием прикончили несчастную жертву. Когда их Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета удары сыпались на него, было слышно, как он говорил, невзирая на страдания: «Благодарю Тебя, о мой Боже, за то, что удостоил меня мученического венца».

Пока враги готовились к очередному и еще более яростному нападению на их твердыню, сотоварищи Куддуса, совершенно не замечая нескончаемых бед, что обрушивались на них, преисполненные радости и благодарности, встречали наступление Нау-руза. Во время этого празднества они воздавали благодарение и хвалу Всемогущему за неисчислимые благословения, которые Он ниспосылал им. Невзирая на мучительный голод, они предавались песням и веселью, полностью презрев грозящую им опасность. Крепость оглашалась славословием и восхвалением, которые днем и ночью лились из сердец этого ликующего отряда. Стих «Свят, свят, Господь Бог наш, Господь ангелов и духа», что беспрестанно слетал с их уст, укрепил их воодушевление и возродил их отвагу. Из всего скота, пригнанного ими в крепость, осталась лишь корова, которую приберег хаджи Насир ад-Дин-и Казвини; ее молоко он каждый день превращал в запеканку к столу Куддуса. Не желая лишать своих изголодавшихся друзей их доли яства, что его преданный товарищ готовил для него, Куддус, отведав несколько чайных ложек этого блюда, неизменно разделял остальное меж ними. Нередко слышали, как он замечал: «С уходом муллы Хусайна мне не доставляет радости ни мясо, ни питье, приготовленные для меня. Сердце обливается кровью, когда я вижу вокруг себя моих голодных соратников, истощенных и изнуренных». Несмотря на такую тяжелую обстановку, Куддус неукоснительно продолжал разъяснять в своем толковании смысл буквы Сад слова Самад и увещевать друзей упорствовать в своих героических деяниях до последнего вздоха. Утром и вечером пред собравшимися верующими мирза Мухаммад Бакир читал нараспев стихи из того толкования, что оживляло их дух и воскрешало их надежды. Вот о чем, слышал я, поведал мулла мирза Мухаммад-и Фуруги: Богу ведомо, что мы перестали жаждать пищи. Думы наши уже не обременяли заботы о хлебе насущном. Чарующая мелодия тех строк столь захватила нас, что, случись нам годами пребывать в этом состоянии, никакие следы усталости и утомления не смогли бы охладить наш пыл или омрачить наше счастье. А когда, бывало, отсутствие пропитания подтачивало наши жизненные силы и ослабляло нашу мощь, мирза Мухаммад Бакир спешил к Куддусу, дабы сообщить ему о нашем бедственном положении. Мимолетный взгляд на лик Куддуса, чудотворность его слов, когда он проходил меж нами, обращали наше уныние в великую радость. И столь укрепились мы духом, что, появись вдруг пред нами неприятельские войска, у нас нашлись бы силы одолеть их. В день Нау-руза, который пришелся на двадцать четвертое число месяца раби‘у’с-сани 1265 г. Хиджры7, Куддус в письменном послании к своим соратникам намекнул о приближении таких испытаний, какие приведут к мученической смерти многих его друзей. Несколько дней спустя неисчислимое войско, возглавляемое принцем Михди Кули-мирзой, поддерживаемое объединенными силами Сулайман-хана Афшара, ‘Аббаса Кули-хана Лариджани и Джа‘фара Кули-хана, которому помогали около сорока других военных чинов, разбило лагерь рядом с крепостью и стало в непосредственной близости от нее возводить линию окопов и заграждений. В девятый день месяца Баха военачальник приказал тем, кто отвечал за его артиллерию, открыть огонь по осажденным.

Смерть сиййида Казима привела к тому, что враги его вновь начали свою деятельность. Жаждущие власти и ободренные его кончиной, повергшей в уныние его последователей, они снова предъявили свои претензии и решили удовлетворить свои амбиции. На некоторое время страх и беспокойство охватили сердца верных последователей сиййида Казима, но их печаль рассеялась с возвращением муллы Хусайна-и Бушр’и, с честью выполнившего миссию, возложенную на него учителем. Мулла Хусайн вернулся в Кербелу в первый день муаррама 1260 г. Хиджры 1. Он ободрил и утешил опечаленных последователей своего возлюбленного вождя, напомнил им о его твердом обещании и призвал их к неусыпной бдительности и пламенным усилиям в поисках скрытого Возлюбленного. Проживая недалеко от дома сиййида Казима, он в течение трех дней непрестанно принимал у себя множество опечаленных людей, которые спешили выразить ему, как главному представителю учеников сиййида, свое горе и свою скорбь. Затем он пригласил к себе нескольких самых выдающихся и надежных собратьев-учеников и осведомился у них о желаниях и последних наставлениях покойного вождя. Они ответили, что сиййид неоднократно и настойчиво требовал от них покинуть свои дома, рассеяться повсюду, очистить сердца от любых суетных желаний и посвятить себя поискам Того, вернулся в Кербелу. В самый день своего прибытия он заболел и оказался прикован к постели. Его враги распространили слух, будто он был отравлен губернатором Багдада. Однако это была откровенная клевета и неприкрытая ложь, ибо губернатор питал безусловное доверие к сиййиду Казиму и всегда считал его высокоодаренным вождем, наделенным острой проницательностью и безупречным характером. В день ‘Арафа, в 1259 г. Хиджры, в почтенном возрасте шестидесяти лет сиййид Казим, как и предвещало видение скромного пастуха, распрощался с этим миром, оставив после себя группу искренних и преданных учеников, которые, очистившись от всех мирских желаний, отправились на поиски обещанного Возлюбленного. Священные останки сиййида Казима были погребены во дворе святилища имама Хусайна. Эта смерть породила в Кербеле почти такое же смятение, каким был охвачен город в предыдущем году 22, накануне дня ‘Арафа, когда победоносные враги взяли штурмом ворота крепости и предали смерти большое число осажденных жителей. Но если год тому назад его дом служил мирным и безопасным убежищем для осиротевших и бесприютных людей, то теперь он превратился в дом горя, где те, кого он при жизни поддерживал и утешал, оплакивали его смерть и скорбели о его уходе 23.

Даже заносчивый и надменный мулла Джа‘фар-и Нараки не мог, несмотря на свое уникальное красноречие, сопротивляться силе его доводов и внешне был вынужден признать достоинства Дела, исповедуемого его противником, хотя в глубине души отказывался верить в его истинность. Сиййид ‘Абд ал-БакиС сел и стал слушать Баба. Он внимал Его голосу, видел Его движения, наблюдал за выражением Его лица и отмечал слова, что непрерывным потоком устремлялись из Его уст, и все же нисколько не был тронут их величием и силой. Окутанный завесой своих пустых измышлений и учености, он был не в силах оценить смысл изречений Баба. Он не потрудился даже расспросить об имени или характере Гостя, в чьем присутствии он находился. Равнодушный ко всему, что видел и слышал, он покинул это место, не ведая о неповторимой возможности, каковой лишился по причине своей апатии. Несколько дней спустя, узнав имя Юноши, к Которому отнесся столь равнодушно, он был охвачен досадой и раскаянием. Но было уже поздно искать Его присутствия и исправлять свое поведение, поскольку Баб уехал из Кашана. Пораженный скорбью, он покинул общество своих товарищей и до конца дней вел строгую затворническую жизнь. Среди тех, кому посчастливилось встретиться с Бабом в доме аджи мирзы Джани, был человек по имени Михди, которому пить согласно желанию Сиййида-и Баба. Но я попросил бы Вас получить также согласие моего напарника, который делит со мной ответственность за препровождение Сиййида-и Баба в Тегеран». Еаджи мирза Джани обратился к этому человеку со своей просьбой, но получил категорический отказ. «Я отклоняю Ваше предложение,— прозвучало в ответ.— Мне было строгонастрого приказано не позволять этому юноше заходить в города до того момента, пока он не прибудет в столицу. Мне было особо указано провести ночь за городскими воротами, прервать переход на заходе солнца и возобновить его на рассвете следующего дня. Я не могу уклониться от полученных мною распоряжений». В результате последовала горячая перебранка, которая закончилась в пользу Муаммад-бига, сумевшего убедить своего оппонента в том, что Баба можно поручить заботам аджи мирзы Джани при ясно выраженном условии, что утром третьего дня он должен передать им своего Гостя в целости и сохранности. Еаджи мирза Джани хотел пригласить к себе весь эскорт, но Баб посоветовал ему отказаться от этого намерения. «Никто, кроме тебя,— сказал Он,— не должен сопровождать Меня до твоего дома». Еаджи мирза Джани попросил позволения оплатить трехдневное пребывание всадников в Кашане. «В этом нет надобности,— заметил Баб.— Не будь на то Моей воли, они бы никогда не согласились передать Меня в твои руки. Все сущее заключено в деснице Его могущества. Для Него нет ничего невозможного. Он преодолевает всякое затруднение и устраняет всякое препятствие». Всадники остановились в караван-сарае, расположенном в непосредственной близости от городских ворот. Муаммад-биг, следуя указаниям Баба, сопровождал Его, пока они не подъехали к дому аджи мирзы Джани. Увидев, где именно находится этот дом, он вернулся и присоединился к своим спутникам. Баб прибыл в Кашан после объявления Своей Миссии — вечером накануне третьего Нау-Рза , который в этом году выпал на второй день месяца раби‘у’-ани 1263 г. Хиджры 1. В этот же вечер сиййид Хусайн-и Йезди, приехавший ранее в Кашан во исполнение указаний Баба, был приглашен в дом аджи мирзы 1 1847 г.

Смерть сиййида Казима привела к тому, что враги его вновь начали свою деятельность. Жаждущие власти и ободренные его кончиной, повергшей в уныние его последователей, они снова предъявили свои претензии и решили удовлетворить свои амбиции. На некоторое время страх и беспокойство охватили сердца верных последователей сиййида Казима, но их печаль рассеялась с возвращением муллы Хусайна-и Бушр’и, с честью выполнившего миссию, возложенную на него учителем. Мулла Хусайн вернулся в Кербелу в первый день муаррама 1260 г. Хиджры 1. Он ободрил и утешил опечаленных последователей своего возлюбленного вождя, напомнил им о его твердом обещании и призвал их к неусыпной бдительности и пламенным усилиям в поисках скрытого Возлюбленного. Проживая недалеко от дома сиййида Казима, он в течение трех дней непрестанно принимал у себя множество опечаленных людей, которые спешили выразить ему, как главному представителю учеников сиййида, свое горе и свою скорбь. Затем он пригласил к себе нескольких самых выдающихся и надежных собратьев-учеников и осведомился у них о желаниях и последних наставлениях покойного вождя. Они ответили, что сиййид неоднократно и настойчиво требовал от них покинуть свои дома, рассеяться повсюду, очистить сердца от любых суетных желаний и посвятить себя поискам Того, вернулся в Кербелу. В самый день своего прибытия он заболел и оказался прикован к постели. Его враги распространили слух, будто он был отравлен губернатором Багдада. Однако это была откровенная клевета и неприкрытая ложь, ибо губернатор питал безусловное доверие к сиййиду Казиму и всегда считал его высокоодаренным вождем, наделенным острой проницательностью и безупречным характером. В день ‘Арафа, в 1259 г. Хиджры, в почтенном возрасте шестидесяти лет сиййид Казим, как и предвещало видение скромного пастуха, распрощался с этим миром, оставив после себя группу искренних и преданных учеников, которые, очистившись от всех мирских желаний, отправились на поиски обещанного Возлюбленного. Священные останки сиййида Казима были погребены во дворе святилища имама Хусайна. Эта смерть породила в Кербеле почти такое же смятение, каким был охвачен город в предыдущем году 22, накануне дня ‘Арафа, когда победоносные враги взяли штурмом ворота крепости и предали смерти большое число осажденных жителей. Но если год тому назад его дом служил мирным и безопасным убежищем для осиротевших и бесприютных людей, то теперь он превратился в дом горя, где те, кого он при жизни поддерживал и утешал, оплакивали его смерть и скорбели о его уходе 23.

22 «При жизни сиййида Казима доктрина шайитов настолько распространилась по всей Персии, что в одной лишь провинции Ирак было более ста тысяч муридов» (Journal Asiatique. 1866. Vol. 7. P. 463). 23 «Здесь заканчивается история основания шайизма — или, по крайней мере, его единства, ибо после смерти сиййида Казима он распался на два направления. Одно из них, под именем бабизм, расцвело — как того и следовало ожидать, учитывая силу движения, основанного шайхом Амадом,— тем самым исполнив надежды обоих наставников, если верить их предсказаниям. Второе же, под руководством Карим-хана-и Маджара-и Кирмани, продолжило борьбу против шиизма, однако всегда, во избежание опасности для себя, внешне маскировалось под ина-‘ашаризм. Если для Карим-хана Баб и Его последователи являются нечестивцами и отступниками, то для бабидов Карим Жан есть не кто иной, как Антихрист, или Диджжал, предсказанный Муаммадом» (Nicolas A. L. M. Essai sur le Shaykhisme II. P. 31). 1 22 января 1844 г. В связи с тем, что над миром только что занялась Заря шестидесятого года, засвидетельствовавшего рождение обещанного Откровения, было бы уместно сейчас отклониться от темы и привести некоторые предания Муаммада и имамов Веры, содержащие ясные указания на этот год. На вопрос относительно года появления МаТима имам Джа‘фар, сын Муаммада, ответил так: «В шестидесятом году будет явлено Его Дело и повсюду будет оглашено Имя Его». В трудах знаменитого ученого Муйи’дДин-и ‘Араби мы находим много упоминаний как о годе пришествия, так и об имени обещанного Богоявления. Среди них такие: «Священниками и сторонниками Его Веры будут персияне»; «В Его имени имя Хранителя [‘Али] предшествует имени Пророка [Муаммада]»; «Год Его Откровения выражается числом, равным половине наименьшего числа, которое делится на все девять цифр (2520)». Мирза Муаммад-и Ахбари в своих поэмах, повествующих о годе Явления, делает следующее предсказание: В году Ларс [численный эквивалент букв которого 1260] земля озарится Его светом, а в году Ларасих [1265] мир наполнится Его славой. Если ты доживешь до года Лараси [1270], то увидишь, как племена, правители, народы и Вера Божия — все будет возрождено. В предании, которое приписывают имаму ‘Али, Повелителю правоверных, также говорится: В году Ларс будет посажено Древо Божественного руководства. Мулла Хусайн, исполнив свою обязанность, состоявшую, как он чувствовал, в том, чтобы ободрять и пробуждать своих собратьев-учеников, отправился из Кербелы в Неджеф. С ним были его брат Муаммад-Жасан и его племянник Муаммад-Бакир, сопровождавшие его повсюду с того времени, как он посетил родной город Бошруйа в провинции ’орасан. Прибыв в Масджид-и Куфа, мулла Хусайн решил провести здесь сорок дней в уединении и молитве. Постом и бдениями он готовил себя к священному предприятию, которое ему вскоре предстояло. В этом богослужении принимал участие только его брат, а племянник, по2 Коран 29:69 (пер. И.Ю.Крачковского). о Чьем пришествии он так часто говорил. «Он нам сказал,— заявили они,— что Тот, Кого мы ищем, уже явлен: “Завесы, вставшие между Ним и вами, таковы, что только вы сами, благодаря усердному поиску, сможете разорвать их. Только старанием, молитвенными трудами, чистыми побуждениями и целеустремленностью сможете вы разорвать их. Разве не явил Бог в Своей Книге такие слова: "A тex, которые усердствовали за Hac,— Mы поведем пo Haшим пyтям?"”» 2 «Почему же тогда,— заметил мулла Хусайн,— вы решили задержаться в Кербеле? Почему не разошлись вы, почему не воспрянули для исполнения его горячего призыва?» «Мы признаем свое нерадение,— был ответ,— и мы все свидетельствуем о твоем величии. Мы настолько верим тебе, что если ты объявишь себя Обетованным, то покоримся немедленно и без малейшего колебания.

Вместе с двенадцатью спутниками он прибыл в Масджид-и Куфа, где и нашел своего соученика муллу Хусайна, погрузившегося в размышления и молитвы. Мулла ‘Али обладал такими большими познаниями и был так глубоко знаком с учением шайха Амада, что многие ставили его выше муллы Хусайна. Неоднократно пытался он расспросить муллу Хусайна о том, куда тот отправится по окончании своего уединения. Однако всякий раз, приближаясь к нему, он находил его столь погруженным в молитву, что не отваживался задать свой вопрос. Наконец, как и мулла Хусайн, он тоже решил затвориться на сорок дней. Все его спутники, кроме троих, выполнявших роль слуг, последовали его примеру. Немедленно по окончании своего сорокадневного уединения мулла Хусайн вместе с двумя своими спутниками отправился в Неджеф. Он покинул Кербелу ночью, посетил по дороге гробницу Неджефа и сразу отправился в Бушир, расположенный на берегу Персидского залива. Здесь он приступил к святым поискам Возлюбленного своего сердца. Здесь впервые он вдохнул аромат Того, Кто в течение нескольких лет обитал в этом городе, ведя жизнь купца и скромного гражданина. Здесь он ощутил сладостное благоухание святости, которым была столь обильно пропитана, благодаря бесчисленным молитвам Возлюбленного, атмосфера этого города. Однако мулла Хусайн не мог долго оставаться в Бушире. Притягиваемый, будто магнитом, на север, он направился в Шираз и, прибыв к воротам этого города, велел брату и племяннику сразу отправляться в Масджид-и Блхани и ждать его там, выразив надежду, что, если Богу будет угодно, он присоединится к ним для вечерней молитвы. В этот же день, за несколько часов до заката солнца, прогуливаясь за воротами города, он неожиданно увидел Юношу прекрасной наружности, в зеленом тюрбане. Этот Юноша подошел к нему и приветствовал его с доброжелательной улыбкой. Он с 3 Коран 15:46 (пер. И.Ю.Крачковского). то Ему больше двадцати и меньше тридцати лет. Он обладает врожденным знанием. Он среднего роста, воздерживается от курения и не имеет никаких физических недостатков”. После краткой паузы Он властным тоном провозгласил: “Взгляни, все сии знаки явлены во Мне!” Затем Он рассмотрел по отдельности каждый из упомянутых признаков и убедительно продемонстрировал, что все они верны в отношении Его.Я был сильно изумлен и учтиво заметил: “Тот, Чье пришествие мы ожидаем, является Человеком недостижимой святости, и Дело, которое будет открыто Им, обладает неимоверной силой. Многим разнообразным требованиям должен удовлетворить Тот, Кто претендует на его зримое воплощение. Сколь часто сиййид Казим ссылался на необъятность познаний Обетованного! Сколь часто говорил он: "Все, что я знаю,— лишь капля в сравнении с тем, чем владеет Он. Все мои достижения — пылинка пред лицом Его необъятных познаний. Нет, неизмеримо различие!"” Едва слова эти сорвались с моих губ, как меня охватили страх и угрызения совести, которых я не мог ни утаить, ни объяснить. Сурово упрекнув себя, я решил впредь вести себя иначе и смягчить свой тон. Я поклялся пред Богом, что если мой Хозяин еще раз заговорит на эту тему, я с величайшим смирением скажу Ему: “Если Вы докажете обоснованность Своего заявления, Вы, наверняка, избавите меня от беспокойства и тревоги, которыми охвачена моя душа. Я был бы искренне обязан Вам за это спасение”. Когда я только отправился на поиски, то решил считать два условия в качестве мерила определения истинности любого человека, который выдвинет притязания на положение обещанного Ма’има.

В этом послании ему приказывалось немедленно отправиться вместе с Бабом в деревню Кулайн, где когда-то родился, а затем был похоронен вместе со своим отцом Муаммад-ибн-и Йа‘кб, автор «Ул-и Кафи»; их усыпальницы глубоко почитаются окрестными жителями. Поскольку в деревне не было подходящих домов, Муаммад-бигу было приказано разбить для Баба специальный шатер и разместить весь эскорт неподалеку до получения дальнейших распоряжений.

Утром девятого дня после Нау-Рза, в одиннадцатый день месяца раби‘у’ани 1263 г. Хиджры 3, в непосредственной близости от этой 3 29 марта 1847 г. 4 10 апреля 1847 г. резиденцию вызвать Вас сюда и намерены тогда уже непременно вынести решение. Мы уверены, что не доставили Вам никакого разочарования и что Вы ни в каком случае не промедлите сообщить нам, если Вас кто-либо обидит. Мы искренне надеемся, что Вы будете продолжать молиться за наше благополучие и за процветание нашего царства (датировано раби‘у’-ани 1263 г. Хиджры5). Без сомнения, ответственным за то, что Муаммад-шах написал Бабу подобное письмо, был аджи мирза Акаси.

Осмелевший с его уходом, он ныне решился взять приступом нашу твердыню, дабы покрыть себя славой, став ее единоличным победителем. Совершите вылазку, взяв с собой восемнадцать человек, и накажите по заслугам захватчика и его войско. Пусть осознает, что, хотя уже нет в живых муллы Хусайна, неодолимая Божия мощь по-прежнему укрепляет его сотоварищей и помогает им одолевать силы неприятеля». Как только мирза Мухаммад Бакир отобрал себе спутников, он приказал распахнуть ворота крепости. Вскочив на своих боевых коней и издав клич: «Йа Сахиб аз-Заман!», они ринулись стремглав во вражеский стан. Целая армия в замешательстве бежала под столь ужасающим натиском. Все, кроме немногих, сумели спастись. Совершенно сломленные духом и посрамленные добрались они до Барфуруша. ‘Аббас Кули-хан так дрожал от страха, что свалился с лошади. Оставив в замешательстве один сапог, который застрял в стремени, он, полуобутый, в полном смятении помчался в ту сторону, куда устремилось войско. Охваченный отчаянием, он поспешил к принцу, дабы признать бесславное поражение, которое он потерпел. А ликующий мирза Мухаммад Бакир — выйдя из той схватки невредимым вместе с восемнадцатью соратниками и держа в руке знамя, что неприятель бросил в испуге, — направился в крепость и передал своему вождю, который вселил в него такое мужество, это свидетельство своей победы. Столь полный разгром сразу принес облегчение находящимся в трудном положении соратникам. Это укрепило их единство и вновь напомнило о могуществе той силы, которую им даровала их Вера.

‘Улама тем временем рьяно принялись подстрекать чернь, побуждая ее поддержать их борьбу. Как только лазутчики прибыли в квартал, где жил Худжжат, они неожиданно столкнулись с мир Салахом, одним из его наиболее ярых приверженцев, который вместе с семью вооруженными товарищами решительно воспрепятствовал их продвижению. Он спросил Асадаллаха, куда тот держит путь; получив оскорбительный ответ, мир Салах выхватил из ножен меч и с криком «Йа Сахиб аз-Заман!» бросился на него, ранив того в лоб. Смелость мир Салаха, несмотря на мощные доспехи, в которые обрядился его противник, испугала всю шайку и заставила негодяев разбежаться в разные стороны. Клич, который отважный защитник Веры возвысил в тот день, впервые прозвучал в Зенджане и всполошил весь город. Губернатор, придя в ужас от его невероятной мощи, спросил, что мог означать этот крик и чей голос посмел его издать. Его глубоко потрясла весть о том, что это был клич сотоварищей Худжжата, которым они призывали на помощь Ка’има в час беды. Вскоре остатки той перепуганной своры встретили шайха Мухаммада Тубчи, в котором они сразу же признали одного из своих заклятых врагов. Заметив, что он безоружен, те напали на него и, ударив его топором, оказавшимся у кого-то из них, разбили ему голову. Они доставили шайха Мухаммада Тубчи к губернатору, и едва раненого положили на землю, как некий сиййид Абу ал-Касим, один из присутствовавших там муджтахидов Зенджана, бросился вперед и вонзил ему в грудь перочинный нож. Губернатор тоже, обнажив меч, нанес раненому удар в рот; за ним последовали слуги, которые своим оружием прикончили несчастную жертву. Когда их Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета удары сыпались на него, было слышно, как он говорил, невзирая на страдания: «Благодарю Тебя, о мой Боже, за то, что удостоил меня мученического венца».

Пища сотоварищей, увы, к этому времени сводилась к мясу лошадей, которых они захватили с собой из покинутого противником лагеря. С непоколебимой стойкостью переносили они невзгоды, что отовсюду обрушивались на них. Сердца их горели устремлениями Куддуса; все остальное не имело особого значения. Ни суровость их бедствий, ни постоянные угрозы со стороны врага ничуть не заставили их сойти со стези, которую столь героически проложили их почившие спутники. Нашлись немногие, кто позже дрогнул в самый тяжкий час испытаний. Однако малодушие, которое эта незначительная горстка была вынуждена проявить, бледнело пред сиянием, что исходило от сонма смелых единоверцев в минуты рокового исхода. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Принца Михди Кули-мирзу, который расположился в Сари, привело в неописуемый восторг известие о поражении, постигшем войско под непосредственным командованием его сослуживца ‘Аббаса Кули-хана. Хотя и сам жаждал истребления отряда, который укрылся за стенами крепости, принц Михди Кули-мирза обрадовался, узнав, что его соперник не сумел одержать победу, о которой он мечтал. Принц тотчас же написал в Тегеран и потребовал, дабы в окрестности твердыни без промедления доставили снаряды и артиллерию на верблюдах со всем необходимым снаряжением, ибо на сей раз он был полон решимости окончательно покорить стойких обитателей крепости.

Как тяжело пострадал сиййид Казим от рук злодеев! Какие только притеснения не обрушило на него это подлое поколение! Много лет он безмолвно страдал, героически перенося все оскорбления, клевету и унизительные замечания, что обрушивались на него. Однако ему суждено было в последние годы своей жизни увидеть, как карающая десница Божия «искоренила до основания» тех, кто противостоял ему, клеветал на него и строил козни против него. В те дни последователи сиййида Ибрахима, этого злейшего врага сиййида Казима, сплотились, дабы сеять смуту и подстрекать народ к мятежу, стремясь физически уничтожить своего грозного противника. Всеми возможными средствами они отравляли умы его поклонников и друзей, подрывали его авторитет и позорили его доброе имя. Ни один голос не поднялся против усердной подготовки к бунту, которую вели эти безбожные и вероломные люди, тем не менее каждый из них считал себя воплощением истинного знания и вместилищем тайн Религии Божией. Никто не пытался остеречь их или заставить образумиться. Они собрали столько сил и разожгли такие распри, что смогли унизительным образом изгнать из Кербелы представителя османского правительства и присвоить себе, для исполнения своих подлых намерений, все доходы, которые поступали к нему. Угроза со стороны этих бунтарей встревожила центральное правительство в Константинополе, и оно отправило на место волне11 З и к р — упоминание, памятование.

Прошло шестнадцать лунных месяцев, без двадцати двух дней, с момента мученической смерти Баба, когда, в день ‘Арафа8 1267 г. Хиджры9, проходя мимо ворот внутреннего двора гробницы имама Хусайна, я впервые увидел Бахауллу. Смогу ли я описать лик, который узрел? Красота этого лица, эти тонкие черты, которых не описать ни кистью, ни пером, Его проницательные глаза, ласковое выражение лица, достоинство осанки, приятная улыбка, черные как смоль длинные волосы — все это произвело на мою душу неизгладимое впечатление. В то время я был уже стариком, согбенным годами. С какой любовью подошел Он ко мне! Он взял меня за руку и тоном, в котором сквозили одновременно власть и красота, сказал: «Сегодня Я хочу, чтобы все в Кербеле узнали, что ты баби». По-прежнему держа меня за руку, Он продолжал разговаривать со мной. Мы прошли всю базарную улицу, и в конце Он сказал мне: «Слава Богу, что ты остался в Кербеле и своими собственными глазами увидел лик обещанного Хусайна». Мгновенно вспомнил я обещание, данное мне Бабом. Считая, что это обещание касалось далекого будущего, я никому не рассказывал о нем. Слова Бахауллы глубоко тронули меня. Немедленно мне захотелось объявить этому беспечному народу, со всей силой моей души, о пришествии обещанного Хусайна. Но Он велел мне сдержать волнение и не выдавать моих чувств. «Еще не время,— прошептал Он мне на ухо,— обещанный час приближается, но еще не настал. Исполнись уверенности и будь терпелив». С этого времени все мои печали исчезли. Душа моя наполнилась радостью. В те дни я был так беден, что часто голодал. Однако в тот момент я почувствовал себя настолько счастливым, что все сокровища земли растаяли и превратились в ничто по сравнению с тем, что у меня было. «Ведь такова Господня милость, И Он ее дарует тем, кого Своим желанием сочтет. Поистине, границ не знает милосердие Аллаха»10. Теперь, после этого отступления, я возвращаюсь к своей прежней теме. Я уже говорил о том, как твердо решил сиййид Казим разорвать завесы, окутывающие его современников и мешающие им признать обещанное Богоявление. На вступительных страни8 Девятый день месяца °и’л-иджжа. 9 5 октября 1851 г. 10 Коран 57:21 (пер. В.Пороховой). правил подробный и достоверный отчет о создавшемся положении турецкому командиру, который ответил ему письмом, где вновь призывал к мирному решению вопроса. Кроме того, он заявил, что в определенное время начнет штурмовать ворота крепости, после чего лишь дом сиййида будет считаться убежищем для побежденных врагов. Сиййид Казим сделал так, что это объявление стало известно в городе. Однако оно вызвало лишь насмешки и презрение со стороны населения. Узнав, как было встречено его объявление, сиййид ответил такой цитатой: «И утро станет сроком, что назначен им. Ужель не близко это утро?» На рассвете, в назначенный час, вражеские силы обстреляли крепостные валы, разрушили стены крепости и вошли в город, разграбив его и убив огромное количество жителей. Многие в ужасе бежали во двор гробницы имама Хусайна. Другие искали укрытия в святилище ‘Аббаса. Те, кто любил и почитал сиййида Казима, собрались в его доме. Так много людей спешили под сень его жилища, что пришлось занять несколько прилегающих домов, дабы вместить всех беженцев, сгрудившихся у дверей. Эта столь многочисленная толпа до того обезумела, что, как выяснилось по окончании волнений, по меньшей мере двадцать два человека были затоптаны насмерть. Какой ужас обуял жителей и гостей этого святого города! Как жестоко обошлись победители со своими оцепеневшими от страха врагами! Как дерзко проигнорировали они священные права и привилегии, дарованные священным местам Кербелы в виде награды за благочестие великого множества мусульманских паломников! Они отказались признать неприкосновенными святилищами как гробницу имама Хусайна, так и мавзолей ‘Аббаса, где тысячи людей искали убежища от гнева чужаков.

Освященные внутренние дворы обеих гробниц были затоплены кровью. Одно и лишь одно место могло претендовать на право называться святилищем для невинных и правоверных людей. Этим местом был дом сиййида Казима. Вместе с прилегавшими к нему постройками он приобрел такую святость, какой оказалась лишена даже самая святая гробница шиитского Ислама. Столь 13 Коран 11:81 (пер. В.Пороховой). ний военного представителя с самыми решительными указаниями погасить пламя восстания. Этот представитель, под началом которого находилось армейское подразделение, осадил город и отправил сиййиду Казиму письмо с просьбой успокоить возбужденную толпу, призвать жителей города к умеренности, посоветовать им смягчить свое упрямство и добровольно покориться его власти. Он обещал им, если они послушаются его советов, свое покровительство и защиту, всеобщую амнистию и всяческую заботу об их процветании. Если же они откажутся покориться, то, как он их предупредил, жизнь их подвергнется опасности и большое несчастье непременно обрушится на них. Получив это официальное письмо, сиййид Казим созвал главных мятежников и с чрезвычайной мудростью и добротой посоветовал им прекратить подстрекательские действия и сдать оружие. Он говорил с таким убедительным красноречием, искренностью и самоотречением, что сердца их смягчились, а враждебность утихла. Они торжественно поклялись открыть на следующее утро ворота крепости и, в сопровождении сиййида Казима, предстать перед командующим осадившей их армии. Было решено, что сиййид Казим вступится за них и сделает все, чтобы обеспечить им спокойствие и благосостояние. Но как только они покинули сиййида Казима, ‘уламы, главные подстрекатели мятежа, единодушно выступили против этого плана.

Смерть сиййида Казима привела к тому, что враги его вновь начали свою деятельность. Жаждущие власти и ободренные его кончиной, повергшей в уныние его последователей, они снова предъявили свои претензии и решили удовлетворить свои амбиции. На некоторое время страх и беспокойство охватили сердца верных последователей сиййида Казима, но их печаль рассеялась с возвращением муллы Хусайна-и Бушр’и, с честью выполнившего миссию, возложенную на него учителем. Мулла Хусайн вернулся в Кербелу в первый день муаррама 1260 г. Хиджры 1. Он ободрил и утешил опечаленных последователей своего возлюбленного вождя, напомнил им о его твердом обещании и призвал их к неусыпной бдительности и пламенным усилиям в поисках скрытого Возлюбленного. Проживая недалеко от дома сиййида Казима, он в течение трех дней непрестанно принимал у себя множество опечаленных людей, которые спешили выразить ему, как главному представителю учеников сиййида, свое горе и свою скорбь. Затем он пригласил к себе нескольких самых выдающихся и надежных собратьев-учеников и осведомился у них о желаниях и последних наставлениях покойного вождя. Они ответили, что сиййид неоднократно и настойчиво требовал от них покинуть свои дома, рассеяться повсюду, очистить сердца от любых суетных желаний и посвятить себя поискам Того, вернулся в Кербелу. В самый день своего прибытия он заболел и оказался прикован к постели. Его враги распространили слух, будто он был отравлен губернатором Багдада. Однако это была откровенная клевета и неприкрытая ложь, ибо губернатор питал безусловное доверие к сиййиду Казиму и всегда считал его высокоодаренным вождем, наделенным острой проницательностью и безупречным характером. В день ‘Арафа, в 1259 г. Хиджры, в почтенном возрасте шестидесяти лет сиййид Казим, как и предвещало видение скромного пастуха, распрощался с этим миром, оставив после себя группу искренних и преданных учеников, которые, очистившись от всех мирских желаний, отправились на поиски обещанного Возлюбленного. Священные останки сиййида Казима были погребены во дворе святилища имама Хусайна. Эта смерть породила в Кербеле почти такое же смятение, каким был охвачен город в предыдущем году 22, накануне дня ‘Арафа, когда победоносные враги взяли штурмом ворота крепости и предали смерти большое число осажденных жителей. Но если год тому назад его дом служил мирным и безопасным убежищем для осиротевших и бесприютных людей, то теперь он превратился в дом горя, где те, кого он при жизни поддерживал и утешал, оплакивали его смерть и скорбели о его уходе 23.

22 «При жизни сиййида Казима доктрина шайитов настолько распространилась по всей Персии, что в одной лишь провинции Ирак было более ста тысяч муридов» (Journal Asiatique. 1866. Vol. 7. P. 463). 23 «Здесь заканчивается история основания шайизма — или, по крайней мере, его единства, ибо после смерти сиййида Казима он распался на два направления. Одно из них, под именем бабизм, расцвело — как того и следовало ожидать, учитывая силу движения, основанного шайхом Амадом,— тем самым исполнив надежды обоих наставников, если верить их предсказаниям. Второе же, под руководством Карим-хана-и Маджара-и Кирмани, продолжило борьбу против шиизма, однако всегда, во избежание опасности для себя, внешне маскировалось под ина-‘ашаризм. Если для Карим-хана Баб и Его последователи являются нечестивцами и отступниками, то для бабидов Карим Жан есть не кто иной, как Антихрист, или Диджжал, предсказанный Муаммадом» (Nicolas A. L. M. Essai sur le Shaykhisme II. P. 31). 1 22 января 1844 г. В связи с тем, что над миром только что занялась Заря шестидесятого года, засвидетельствовавшего рождение обещанного Откровения, было бы уместно сейчас отклониться от темы и привести некоторые предания Муаммада и имамов Веры, содержащие ясные указания на этот год. На вопрос относительно года появления МаТима имам Джа‘фар, сын Муаммада, ответил так: «В шестидесятом году будет явлено Его Дело и повсюду будет оглашено Имя Его». В трудах знаменитого ученого Муйи’дДин-и ‘Араби мы находим много упоминаний как о годе пришествия, так и об имени обещанного Богоявления. Среди них такие: «Священниками и сторонниками Его Веры будут персияне»; «В Его имени имя Хранителя [‘Али] предшествует имени Пророка [Муаммада]»; «Год Его Откровения выражается числом, равным половине наименьшего числа, которое делится на все девять цифр (2520)». Мирза Муаммад-и Ахбари в своих поэмах, повествующих о годе Явления, делает следующее предсказание: В году Ларс [численный эквивалент букв которого 1260] земля озарится Его светом, а в году Ларасих [1265] мир наполнится Его славой. Если ты доживешь до года Лараси [1270], то увидишь, как племена, правители, народы и Вера Божия — все будет возрождено. В предании, которое приписывают имаму ‘Али, Повелителю правоверных, также говорится: В году Ларс будет посажено Древо Божественного руководства. Мулла Хусайн, исполнив свою обязанность, состоявшую, как он чувствовал, в том, чтобы ободрять и пробуждать своих собратьев-учеников, отправился из Кербелы в Неджеф. С ним были его брат Муаммад-Жасан и его племянник Муаммад-Бакир, сопровождавшие его повсюду с того времени, как он посетил родной город Бошруйа в провинции ’орасан. Прибыв в Масджид-и Куфа, мулла Хусайн решил провести здесь сорок дней в уединении и молитве. Постом и бдениями он готовил себя к священному предприятию, которое ему вскоре предстояло. В этом богослужении принимал участие только его брат, а племянник, по2 Коран 29:69 (пер. И.Ю.Крачковского). о Чьем пришествии он так часто говорил. «Он нам сказал,— заявили они,— что Тот, Кого мы ищем, уже явлен: “Завесы, вставшие между Ним и вами, таковы, что только вы сами, благодаря усердному поиску, сможете разорвать их. Только старанием, молитвенными трудами, чистыми побуждениями и целеустремленностью сможете вы разорвать их. Разве не явил Бог в Своей Книге такие слова: "A тex, которые усердствовали за Hac,— Mы поведем пo Haшим пyтям?"”» 2 «Почему же тогда,— заметил мулла Хусайн,— вы решили задержаться в Кербеле? Почему не разошлись вы, почему не воспрянули для исполнения его горячего призыва?» «Мы признаем свое нерадение,— был ответ,— и мы все свидетельствуем о твоем величии. Мы настолько верим тебе, что если ты объявишь себя Обетованным, то покоримся немедленно и без малейшего колебания.

Вместе с двенадцатью спутниками он прибыл в Масджид-и Куфа, где и нашел своего соученика муллу Хусайна, погрузившегося в размышления и молитвы. Мулла ‘Али обладал такими большими познаниями и был так глубоко знаком с учением шайха Амада, что многие ставили его выше муллы Хусайна. Неоднократно пытался он расспросить муллу Хусайна о том, куда тот отправится по окончании своего уединения. Однако всякий раз, приближаясь к нему, он находил его столь погруженным в молитву, что не отваживался задать свой вопрос. Наконец, как и мулла Хусайн, он тоже решил затвориться на сорок дней. Все его спутники, кроме троих, выполнявших роль слуг, последовали его примеру. Немедленно по окончании своего сорокадневного уединения мулла Хусайн вместе с двумя своими спутниками отправился в Неджеф. Он покинул Кербелу ночью, посетил по дороге гробницу Неджефа и сразу отправился в Бушир, расположенный на берегу Персидского залива. Здесь он приступил к святым поискам Возлюбленного своего сердца. Здесь впервые он вдохнул аромат Того, Кто в течение нескольких лет обитал в этом городе, ведя жизнь купца и скромного гражданина. Здесь он ощутил сладостное благоухание святости, которым была столь обильно пропитана, благодаря бесчисленным молитвам Возлюбленного, атмосфера этого города. Однако мулла Хусайн не мог долго оставаться в Бушире. Притягиваемый, будто магнитом, на север, он направился в Шираз и, прибыв к воротам этого города, велел брату и племяннику сразу отправляться в Масджид-и Блхани и ждать его там, выразив надежду, что, если Богу будет угодно, он присоединится к ним для вечерней молитвы. В этот же день, за несколько часов до заката солнца, прогуливаясь за воротами города, он неожиданно увидел Юношу прекрасной наружности, в зеленом тюрбане. Этот Юноша подошел к нему и приветствовал его с доброжелательной улыбкой. Он с 3 Коран 15:46 (пер. И.Ю.Крачковского). то Ему больше двадцати и меньше тридцати лет. Он обладает врожденным знанием. Он среднего роста, воздерживается от курения и не имеет никаких физических недостатков”. После краткой паузы Он властным тоном провозгласил: “Взгляни, все сии знаки явлены во Мне!” Затем Он рассмотрел по отдельности каждый из упомянутых признаков и убедительно продемонстрировал, что все они верны в отношении Его.Я был сильно изумлен и учтиво заметил: “Тот, Чье пришествие мы ожидаем, является Человеком недостижимой святости, и Дело, которое будет открыто Им, обладает неимоверной силой. Многим разнообразным требованиям должен удовлетворить Тот, Кто претендует на его зримое воплощение. Сколь часто сиййид Казим ссылался на необъятность познаний Обетованного! Сколь часто говорил он: "Все, что я знаю,— лишь капля в сравнении с тем, чем владеет Он. Все мои достижения — пылинка пред лицом Его необъятных познаний. Нет, неизмеримо различие!"” Едва слова эти сорвались с моих губ, как меня охватили страх и угрызения совести, которых я не мог ни утаить, ни объяснить. Сурово упрекнув себя, я решил впредь вести себя иначе и смягчить свой тон. Я поклялся пред Богом, что если мой Хозяин еще раз заговорит на эту тему, я с величайшим смирением скажу Ему: “Если Вы докажете обоснованность Своего заявления, Вы, наверняка, избавите меня от беспокойства и тревоги, которыми охвачена моя душа. Я был бы искренне обязан Вам за это спасение”. Когда я только отправился на поиски, то решил считать два условия в качестве мерила определения истинности любого человека, который выдвинет притязания на положение обещанного Ма’има.

В этом послании ему приказывалось немедленно отправиться вместе с Бабом в деревню Кулайн, где когда-то родился, а затем был похоронен вместе со своим отцом Муаммад-ибн-и Йа‘кб, автор «Ул-и Кафи»; их усыпальницы глубоко почитаются окрестными жителями. Поскольку в деревне не было подходящих домов, Муаммад-бигу было приказано разбить для Баба специальный шатер и разместить весь эскорт неподалеку до получения дальнейших распоряжений.

«Мы ожидали от Вас,— написал ему аджи мирза Акаси,— что Вы всеми силами будете сопротивляться любому делу, противоречащему высшим интересам государства и нароо котором мы уже упоминали. Мирза Ибрахим был другом имама-джум‘а, близко общался с ним и управлял всеми его делами. В этот вечер в честь Баба был устроен невероятно величественный банкет. Многие вспоминали потом, что ни чиновники, ни аристократия города никогда не устраивали пир настолько роскошный и блистательный. Султан аш-Шухада и его брат, Мабб аш-Шухада, одному из которых было тогда девять, а другому одиннадцать лет, прислуживали гостям на банкете и удостоились особого внимания со стороны Баба. В этот вечер, во время ужина, мирза Ибрахим обратился к своему Гостю и сказал: «У моего брата, мирзы Муаммада-‘Али, нет детей. Я прошу Вас помолиться за него и исполнить его сердечное желание». Баб взял часть поданной ему пищи, Своей рукой положил ее на тарелку и передал хозяину, сказав, чтобы он отнес ее мирзе Муаммаду-‘Али и его жене. «Пусть они оба вкусят сего,— сказал Он.— Их желание исполнится». Благодаря этой порции еды, которую Баб соблаговолил даровать жене мирзы Муаммада-‘Али, она зачала и в должный срок родила девочку, впоследствии вступившую в брак с Величайшей Ветвью 6; в этом союзе воплотились самые заветные желания ее родителей. Высокие почести, оказываемые Бабу, еще сильнее разожгли в Суламах Исфахана враждебные чувства. С тревогой наблюдали они повсюду свидетельства того, что Его всеохватное влияние проникает в твердыню ортодоксии и выбивает у них почву изпод ног. Они созвали собрание и на нем составили документ, согласно которому Баб приговаривался к смерти. Этот документ был подписан и заверен печатями всех духовных вождей города. Все они согласились с этим приговором, за исключением аджи сиййида Асадаллаха и аджи Муаммада-Джа‘фара-и Абадийи, отказавшихся связать свои имена с текстом столь оскорбительного документа. Имам-джум‘а хотя и отказался подписать смертный приговор Бабу, решил, движимый трусостью и амбициями, добавить к этому документу такое свидетельство, написанное его собственной рукой: Свидетельствую, что в период моего общения с этим юношей я не заметил ни одного действия, которое могло бы указать Еаджи Муаммад-Джа‘фар послушался этого совета и отказался принять приглашение губернатора. Муаммад Михди, мирза Хасан-и Нури и некоторые другие, презревшие этот совет, в назначенный час явились в дом му’тамида. По просьбе хозяина дома мирза Хасан, известный платонист, попросил Баба разъяснить ряд темных философских вопросов, связанных с «‘Аршиййа» муллы Дадры, смысл которых могли постичь лишь немногие. Простым и чуждым условностей языком Баб ответил на каждый из его вопросов. Мирза Хасан, хотя и не понял смысла полученных им ответов, все же осознал, насколько убога ученость так называемых «толкователей» учений Платона и Аристотеля из современных ему научных школ пред знаниями этого Юноши. Муаммад Михди, в свою очередь, задал Бабу несколько вопросов относительно некоторых аспектов исламского законодательства. Не удовлетворившись полученными ответами, он начал попусту препираться с Бабом, однако вскоре был вынужден замолчать, ибо му’тамид, прервав его речь, обратился к одному из слуг, велев тому зажечь фонарь и немедленно проводить Муаммада Михди домой. Впоследствии му’тамид поделился с имамомджум‘а своей тревогой: «Я боюсь интриг врагов Сиййида-и Баба,— сказал он ему.— Шах вызвал Его в Тегеран. Мне приказано обеспечить Его отъезд.

Тот же, у кого есть хоть малейшее сомнение и страх, пусть бежит прочь отсюда. Пусть он тотчас уйдет, прежде чем враг вновь соберет свое войско и нападет на нас. Вскоре нам перекроют путь; очень скоро мы столкнемся с тяжелейшими испытаниями и станем жертвой ужасающих несчастий». В ту же ночь, когда Куддус изрек это предостережение, сиййид из Кума, мирза Хусайн-и Мутавалли вознамерился предать своих сотоварищей. «Отчего же, — писал он ‘Аббасу Кули-хану ЛаридНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета жани, — вы не довершили начатого было дела? Вы уже расправились с грозным противником. Покончив с муллой Хусайном, который был движущей силой за этими стенами, вы уничтожили оплот, на котором зиждились неприступность и надежность крепости. Коль выждете еще один день, вы непременно стяжаете лавры победы. Ручаюсь, не более чем с сотней человек вы за два дня сумеете захватить крепость и взять в плен ее обитателей. Они изнурены муками голода и переживают ужасные испытания». Запечатанное письмо было вверено некоему сиййиду ‘Али Заргару, который, забрав с собой долю риса, полученную от Куддуса, тайком покинул крепость в полночный час и доставил послание ‘Аббасу Кули-хану, с которым он уже был знаком. Весть настигла того, когда он укрылся в деревне, расположенной в четырех фарсангах от крепости, и не знал, надлежит ли ему вернуться в столицу и предстать перед государем после столь унизительного поражения или отправиться к себе домой в Лариджан, где его, несомненно, станут осыпать упреками родственники и друзья. ‘Аббас Кули-хан только что поднялся с постели, когда на восходе сиййид привез ему письмо. Сообщение о смерти муллы Хусайна придало ему решимости. Опасаясь, как бы гонец не принялся распространять известие о смерти столь доблестного противника, ‘Аббас Кули-хан тотчас же убил его, а затем изловчился каким-то странным образом отвести от себя подозрения в убийстве. Замыслив сполна воспользоваться бедственным положением и истощением сил осажденных, он немедленно предпринял необходимые приготовления, дабы возобновить нападение. За десять дней до Нау-руза он разбил лагерь в полуфарсанге от крепости и удостоверился в правдивости послания, что ему доставил вероломный сиййид. ‘Аббас Кули-хан, в надежде стяжать себе всевозможные почести после окончательного разгрома врагов, не стал разглашать полученные им сведения даже своим ближайшим военачальникам. Едва забрезжил день, как он поднял свое знамя и, ступая во главе двух полков, пешего и конного, окружил крепость и приказал своим людям открыть огонь по стражам, охранявшим башни. «Предатель, — сообщил Куддус мирзе Мухаммаду Бакиру, который торопливо доложил ему о серьезности положения, — известил ‘Абба са Кули-хана о смерти муллы Хусайна.

Осмелевший с его уходом, он ныне решился взять приступом нашу твердыню, дабы покрыть себя славой, став ее единоличным победителем. Совершите вылазку, взяв с собой восемнадцать человек, и накажите по заслугам захватчика и его войско. Пусть осознает, что, хотя уже нет в живых муллы Хусайна, неодолимая Божия мощь по-прежнему укрепляет его сотоварищей и помогает им одолевать силы неприятеля». Как только мирза Мухаммад Бакир отобрал себе спутников, он приказал распахнуть ворота крепости. Вскочив на своих боевых коней и издав клич: «Йа Сахиб аз-Заман!», они ринулись стремглав во вражеский стан. Целая армия в замешательстве бежала под столь ужасающим натиском. Все, кроме немногих, сумели спастись. Совершенно сломленные духом и посрамленные добрались они до Барфуруша. ‘Аббас Кули-хан так дрожал от страха, что свалился с лошади. Оставив в замешательстве один сапог, который застрял в стремени, он, полуобутый, в полном смятении помчался в ту сторону, куда устремилось войско. Охваченный отчаянием, он поспешил к принцу, дабы признать бесславное поражение, которое он потерпел. А ликующий мирза Мухаммад Бакир — выйдя из той схватки невредимым вместе с восемнадцатью соратниками и держа в руке знамя, что неприятель бросил в испуге, — направился в крепость и передал своему вождю, который вселил в него такое мужество, это свидетельство своей победы. Столь полный разгром сразу принес облегчение находящимся в трудном положении соратникам. Это укрепило их единство и вновь напомнило о могуществе той силы, которую им даровала их Вера.

‘Улама тем временем рьяно принялись подстрекать чернь, побуждая ее поддержать их борьбу. Как только лазутчики прибыли в квартал, где жил Худжжат, они неожиданно столкнулись с мир Салахом, одним из его наиболее ярых приверженцев, который вместе с семью вооруженными товарищами решительно воспрепятствовал их продвижению. Он спросил Асадаллаха, куда тот держит путь; получив оскорбительный ответ, мир Салах выхватил из ножен меч и с криком «Йа Сахиб аз-Заман!» бросился на него, ранив того в лоб. Смелость мир Салаха, несмотря на мощные доспехи, в которые обрядился его противник, испугала всю шайку и заставила негодяев разбежаться в разные стороны. Клич, который отважный защитник Веры возвысил в тот день, впервые прозвучал в Зенджане и всполошил весь город. Губернатор, придя в ужас от его невероятной мощи, спросил, что мог означать этот крик и чей голос посмел его издать. Его глубоко потрясла весть о том, что это был клич сотоварищей Худжжата, которым они призывали на помощь Ка’има в час беды. Вскоре остатки той перепуганной своры встретили шайха Мухаммада Тубчи, в котором они сразу же признали одного из своих заклятых врагов. Заметив, что он безоружен, те напали на него и, ударив его топором, оказавшимся у кого-то из них, разбили ему голову. Они доставили шайха Мухаммада Тубчи к губернатору, и едва раненого положили на землю, как некий сиййид Абу ал-Касим, один из присутствовавших там муджтахидов Зенджана, бросился вперед и вонзил ему в грудь перочинный нож. Губернатор тоже, обнажив меч, нанес раненому удар в рот; за ним последовали слуги, которые своим оружием прикончили несчастную жертву. Когда их Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета удары сыпались на него, было слышно, как он говорил, невзирая на страдания: «Благодарю Тебя, о мой Боже, за то, что удостоил меня мученического венца».

Пища сотоварищей, увы, к этому времени сводилась к мясу лошадей, которых они захватили с собой из покинутого противником лагеря. С непоколебимой стойкостью переносили они невзгоды, что отовсюду обрушивались на них. Сердца их горели устремлениями Куддуса; все остальное не имело особого значения. Ни суровость их бедствий, ни постоянные угрозы со стороны врага ничуть не заставили их сойти со стези, которую столь героически проложили их почившие спутники. Нашлись немногие, кто позже дрогнул в самый тяжкий час испытаний. Однако малодушие, которое эта незначительная горстка была вынуждена проявить, бледнело пред сиянием, что исходило от сонма смелых единоверцев в минуты рокового исхода. Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета Принца Михди Кули-мирзу, который расположился в Сари, привело в неописуемый восторг известие о поражении, постигшем войско под непосредственным командованием его сослуживца ‘Аббаса Кули-хана. Хотя и сам жаждал истребления отряда, который укрылся за стенами крепости, принц Михди Кули-мирза обрадовался, узнав, что его соперник не сумел одержать победу, о которой он мечтал. Принц тотчас же написал в Тегеран и потребовал, дабы в окрестности твердыни без промедления доставили снаряды и артиллерию на верблюдах со всем необходимым снаряжением, ибо на сей раз он был полон решимости окончательно покорить стойких обитателей крепости.

Как тяжело пострадал сиййид Казим от рук злодеев! Какие только притеснения не обрушило на него это подлое поколение! Много лет он безмолвно страдал, героически перенося все оскорбления, клевету и унизительные замечания, что обрушивались на него. Однако ему суждено было в последние годы своей жизни увидеть, как карающая десница Божия «искоренила до основания» тех, кто противостоял ему, клеветал на него и строил козни против него. В те дни последователи сиййида Ибрахима, этого злейшего врага сиййида Казима, сплотились, дабы сеять смуту и подстрекать народ к мятежу, стремясь физически уничтожить своего грозного противника. Всеми возможными средствами они отравляли умы его поклонников и друзей, подрывали его авторитет и позорили его доброе имя. Ни один голос не поднялся против усердной подготовки к бунту, которую вели эти безбожные и вероломные люди, тем не менее каждый из них считал себя воплощением истинного знания и вместилищем тайн Религии Божией. Никто не пытался остеречь их или заставить образумиться. Они собрали столько сил и разожгли такие распри, что смогли унизительным образом изгнать из Кербелы представителя османского правительства и присвоить себе, для исполнения своих подлых намерений, все доходы, которые поступали к нему. Угроза со стороны этих бунтарей встревожила центральное правительство в Константинополе, и оно отправило на место волне11 З и к р — упоминание, памятование.

В действительности же тюрьма стала местом, засвидетельствовавшим первые проявления Движения, Автором которого должен был стать Бахаулла, — Движения, которому было суждено сначала обрести известность в Багдаде, а позже быть оглашенным из города-тюрьмы Акка шаху, как и другим правителям и коронованным особам мира. Насир ад-Дин-шах даже представить не мог, что самим актом вынесения приговора об изгнании Бахауллы он помогал развитию неукротимого Замысла Бога и что сам он был всего лишь инструментом в исполнении этого Плана. Он не осознавал, что по завершении своего Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета правления станет свидетелем возрождения тех сил, которые он столь упорно пытался истребить, — возрождения, которое произойдет с такой жизненной силой, какую он не видел в этой Вере даже в час ее самого горького отчаяния. Не только в пределах границ его собственного государства, не только на соседних территориях Ирака и России, но и на востоке — в Индии и в Египте, как и на западе — в европейской части Турции, воскрешение Веры, какого он не ожидал, пробудило его от иллюзий, которые он столь упоенно питал.

Прошло шестнадцать лунных месяцев, без двадцати двух дней, с момента мученической смерти Баба, когда, в день ‘Арафа8 1267 г. Хиджры9, проходя мимо ворот внутреннего двора гробницы имама Хусайна, я впервые увидел Бахауллу. Смогу ли я описать лик, который узрел? Красота этого лица, эти тонкие черты, которых не описать ни кистью, ни пером, Его проницательные глаза, ласковое выражение лица, достоинство осанки, приятная улыбка, черные как смоль длинные волосы — все это произвело на мою душу неизгладимое впечатление. В то время я был уже стариком, согбенным годами. С какой любовью подошел Он ко мне! Он взял меня за руку и тоном, в котором сквозили одновременно власть и красота, сказал: «Сегодня Я хочу, чтобы все в Кербеле узнали, что ты баби». По-прежнему держа меня за руку, Он продолжал разговаривать со мной. Мы прошли всю базарную улицу, и в конце Он сказал мне: «Слава Богу, что ты остался в Кербеле и своими собственными глазами увидел лик обещанного Хусайна». Мгновенно вспомнил я обещание, данное мне Бабом. Считая, что это обещание касалось далекого будущего, я никому не рассказывал о нем. Слова Бахауллы глубоко тронули меня. Немедленно мне захотелось объявить этому беспечному народу, со всей силой моей души, о пришествии обещанного Хусайна. Но Он велел мне сдержать волнение и не выдавать моих чувств. «Еще не время,— прошептал Он мне на ухо,— обещанный час приближается, но еще не настал. Исполнись уверенности и будь терпелив». С этого времени все мои печали исчезли. Душа моя наполнилась радостью. В те дни я был так беден, что часто голодал. Однако в тот момент я почувствовал себя настолько счастливым, что все сокровища земли растаяли и превратились в ничто по сравнению с тем, что у меня было. «Ведь такова Господня милость, И Он ее дарует тем, кого Своим желанием сочтет. Поистине, границ не знает милосердие Аллаха»10. Теперь, после этого отступления, я возвращаюсь к своей прежней теме. Я уже говорил о том, как твердо решил сиййид Казим разорвать завесы, окутывающие его современников и мешающие им признать обещанное Богоявление. На вступительных страни8 Девятый день месяца °и’л-иджжа. 9 5 октября 1851 г. 10 Коран 57:21 (пер. В.Пороховой). правил подробный и достоверный отчет о создавшемся положении турецкому командиру, который ответил ему письмом, где вновь призывал к мирному решению вопроса. Кроме того, он заявил, что в определенное время начнет штурмовать ворота крепости, после чего лишь дом сиййида будет считаться убежищем для побежденных врагов. Сиййид Казим сделал так, что это объявление стало известно в городе. Однако оно вызвало лишь насмешки и презрение со стороны населения. Узнав, как было встречено его объявление, сиййид ответил такой цитатой: «И утро станет сроком, что назначен им. Ужель не близко это утро?» На рассвете, в назначенный час, вражеские силы обстреляли крепостные валы, разрушили стены крепости и вошли в город, разграбив его и убив огромное количество жителей. Многие в ужасе бежали во двор гробницы имама Хусайна. Другие искали укрытия в святилище ‘Аббаса. Те, кто любил и почитал сиййида Казима, собрались в его доме. Так много людей спешили под сень его жилища, что пришлось занять несколько прилегающих домов, дабы вместить всех беженцев, сгрудившихся у дверей. Эта столь многочисленная толпа до того обезумела, что, как выяснилось по окончании волнений, по меньшей мере двадцать два человека были затоптаны насмерть. Какой ужас обуял жителей и гостей этого святого города! Как жестоко обошлись победители со своими оцепеневшими от страха врагами! Как дерзко проигнорировали они священные права и привилегии, дарованные священным местам Кербелы в виде награды за благочестие великого множества мусульманских паломников! Они отказались признать неприкосновенными святилищами как гробницу имама Хусайна, так и мавзолей ‘Аббаса, где тысячи людей искали убежища от гнева чужаков.

Освященные внутренние дворы обеих гробниц были затоплены кровью. Одно и лишь одно место могло претендовать на право называться святилищем для невинных и правоверных людей. Этим местом был дом сиййида Казима. Вместе с прилегавшими к нему постройками он приобрел такую святость, какой оказалась лишена даже самая святая гробница шиитского Ислама. Столь 13 Коран 11:81 (пер. В.Пороховой). ний военного представителя с самыми решительными указаниями погасить пламя восстания. Этот представитель, под началом которого находилось армейское подразделение, осадил город и отправил сиййиду Казиму письмо с просьбой успокоить возбужденную толпу, призвать жителей города к умеренности, посоветовать им смягчить свое упрямство и добровольно покориться его власти. Он обещал им, если они послушаются его советов, свое покровительство и защиту, всеобщую амнистию и всяческую заботу об их процветании. Если же они откажутся покориться, то, как он их предупредил, жизнь их подвергнется опасности и большое несчастье непременно обрушится на них. Получив это официальное письмо, сиййид Казим созвал главных мятежников и с чрезвычайной мудростью и добротой посоветовал им прекратить подстрекательские действия и сдать оружие. Он говорил с таким убедительным красноречием, искренностью и самоотречением, что сердца их смягчились, а враждебность утихла. Они торжественно поклялись открыть на следующее утро ворота крепости и, в сопровождении сиййида Казима, предстать перед командующим осадившей их армии. Было решено, что сиййид Казим вступится за них и сделает все, чтобы обеспечить им спокойствие и благосостояние. Но как только они покинули сиййида Казима, ‘уламы, главные подстрекатели мятежа, единодушно выступили против этого плана.