Вестники Рассвета: Повествование Набиля

Печать офсетная. Усл. печ. л.: 16,25 Тираж 1000 экз. Заказ № 94511 Издательство «Новелла» г. Москва, ул. Нагатинская, д. 3А, тел: 8 (495) 231-42-50, 8 (495) 225-34-21, e-mail: copyring@mail.ru, www.copiring.ru

«Знамя мятежа, — заявлял он, — было поднято презренной сектой баби. Эта жалкая шайка безрассудных подстрекателей осмелилась нанести удар по самим устоям власти, которой облечено Ваше Императорское Величество. Жители нескольких деревень, находящихся рядом с их лагерем, уже перешли под знамя баби и поклялись в верности их делу. Они соорудили себе крепость и окопались в этой внушительной твердыне, готовые выступить в поход против Вас.С непреклонным упорством решили они провозгласить свое независимое владычество — владычество, которое втопчет в грязь монарший венец Ваших знаменитых предков. Вы стоите на пороге Вашего царствования. Какие лавры больше прославят начало Вашей власти, нежели Набиль-и А‘зам. Вестники Рассвета искоренение этой ненавистной веры, посмевшей плести заговор против Вас? Это поможет Вашему Величеству завоевать доверие народа. Это усилит Ваше влияние и осенит Вашу корону неувядаемой славой. Если же Вы проявите нерешительность в своей политике, если выкажете им хоть малейшее снисхождение, чувствую своим долгом предупредить Вас, что не за горами тот день, когда не только провинция Мазендаран, но вся Персия, от края до края, откажется признать Вашу власть и подчинится их делу». Еще неопытный в государственных делах, Насир ад-Дин-шах передал этот вопрос военачальникам, которые командовали войсками Мазендарана и были у него в услужении. Он дал им указание использовать любые средства, какие они только сочтут пригодными для того, чтобы уничтожить смутьянов в его государстве. Хаджи Мустафа хан-и Туркаман высказал свое мнение правителю: «Я сам родом из Мазендарана. Я смог оценить силы, что в их распоряжении. Горстка необученных и хилых телом учеников, которых я увидел, совершенно бессильны выстоять перед войском, которым Ваше Величество повелевает. На мой взгляд, не нужна армия, которую Вы намереваетесь туда отправить. Хватит небольшого отряда из этого войска, чтобы истребить их. Они решительно недостойны забот и дум моего государя. Стоит лишь Вашему Величеству выразить свое желание, обратившись в высочайшем послании к моему брату ‘Абдаллах-хану Туркаману, чтобы он был наделен необходимыми полномочиями усмирить эту шайку, и я убежден, что он за два дня подавит ее мятеж и разрушит ее надежды». Шах дал свое соизволение и послал фирман тому самому ‘Абдаллах-хану, повелев ему незамедлительно из всех пределов его государства стянуть силы, которые могли бы ему потребоваться, чтобы осуществить его замысел. Вместе с посланием шах отправил ‘Абдаллах-хану монарший знак отличия, который он пожаловал ему как признание того, что тот способен справиться с этим поручением. Получив высочайший фирман и почетный знак, которым государь удостоил его, ‘Абдаллах-хан преисполнился решимости выполнить свою миссию надлежащим образом. За короткое время он собрал войско до двенадцати тысяч человек, состоявшее в большинстве своем из представителей общин афганской, кударской и усанлу.

Я спросила ее имя, и, убедившись, что оно соответствовало тому, что назвала Тахира, отдала ей пакет, порученный мне. Я никогда прежде не встречала эту женщину, и больше никогда не видела ее. Имя той бессмертной женщины, Тахиры, которое дал ей отец, — Фатима. Семья и близкие звали ее Умм-и Салма, а также Закиййа.

Воздух, который мы вдыхали, был загрязнен нечистотами, а пол, на котором мы сидели, был покрыт грязью и кишел насекомыми. Ни один луч света не мог проникнуть в ту омерзительную темницу и смягчить ее ледяной холод. Нас посадили в два ряда, один напротив другого. Мы научили их повторять особые строки, которые они пели каждую ночь с чрезвычайным усердием. «Взыскую Бога одного; Он Вседостаточен», — пел один ряд, а другой вторил: «Кто имеет веру, верен будь Ему». Хор сих отрадных голосов продолжал звучать до раннего утра. Их отзвуки наполняли подземелье, и, пробиваясь чрез ее массивные стены, достигали слуха Насир ад-Дин-шаха, чей дворец находился недалеко от места, где Мы были заключены. «Что означает сей звук?», — по словам очевидцев, воскликнул он. «Сие гимн баби, поющих в тюрьме», — ответили ему. Шах больше ничего не сказал и не пытался подавить воодушевление заключенных, продолжавших являть его, несмотря на ужасы своего заключения. Однажды Нам в тюрьму доставили поднос жареного мяса, которое, как Нам объяснили, шах повелел распределить среди заключенных. «Шах, — сказали Нам, — верный своей клятве, выбрал сей день, чтобы подарить Вам целого ягненка во исполнение своего обещания». Глубокая тишина воцарилась средь Наших соратников, ожидавших Нашего ответа от их имени. «Мы возвращаем сей подарок, — отозвались Мы, — ибо мы можем обойтись без сего подношения». Наш ответ весьма разозлил бы охранников, если б они сами не жаждали полакомиться едой, к которой Мы отказались притронуться. Вопреки голоду, изнурившему Наших товарищей, средь них только один — мирза Хусайн-и Матавалд-йи Куми — возжелал съесть пищу, которую государь пожаловал нам. С поистине героической стойкостью Наши сотоварищи по узилищу решили безропотно снести бедственное положение, в котором они оказались. Благодарение Богу, вместо жалоб на обращение шаха с их уст слетали хвалы, чрез которые они стремились смягчить горести сурового заключения. Каждый день Наши тюремщики, входя в камеру, называли имя одного из Наших сотоварищей, просили его подняться и вели на плаху. С каким рвением сей приговоренный отвечал на тот торжественный клич! Освободившись от цепей, он вскакивал на ноги и в состоянии безудержного восторга подходил и обнимал Нас. Мы старались успокоить его, заверяя его в вечной жизни в мире ином и наполняя его сердце надеждой и отрадой, отпускали, дабы он обрел венец славы. Он поочередно обнимал остальных товарищей по узилищу и засим уходил, чтобы принять смерть столь же мужественно, как прожил жизнь. После мученической смерти всякого из товарищей палач, который стал исподволь проявлять к Нам дружелюбие, поведывал об обстоятельствах казни его жертвы и о радости, с которой тот выносил все страдания до самого конца. Однажды ночью еще до рассвета Нас разбудил мирза ‘Абд ал-Ваххаб-и Ширази, скованный с Нами одной цепью. Он покинул Казимейн и последовал за Нами в Тегеран, где был задержан и брошен в тюрьму. Он вопросил, бодрствуем ли Мы, и поведал свой сон: «Сей ночью, — сказал он, — я вознесся в место необъятной беспредельности и красоты.

Мужчины, женщины и дети в столице содрогались от беспощадности, с которой враг преследовал своих жертв. Юноша по имени ‘Аббас, прежде служивший у хаджи Сулайман-ха на, по причине широкого круга друзей, с которыми общался его хозяин, хорошо знал имена и место жительства многих учеников Баба. Враги использовали его как орудие для исполнения своих замыслов расправы. Он принял Веру своего хозяина и считал себя одним из ее рьяных приверженцев. В начале беспорядков его арестовали и вынуждали предать всех, кто был связан с Верой. Они тщились всякого рода подкупами заставить его выдать товарищей своего хозяина и предупредили, что если он откажется назвать их имена, то будет подвергнут жестокосердным пыткам. Он клятвенно пообещал, что будет действовать согласно их пожеланиям и сообщит помощникам хаджи ‘Али-хана, Хаджиб ад-Даула, фарраш-баши все их имена и места проживания. Его повели по улицам Тегерана и приказали указать на каждого, в ком он узнал последователя Баба. Множество людей, которых он прежде никогда не встречал и не знал, были таким образом схвачены помощниками хаджи ‘Али-хана, — людей, не имевших отношения к Бабу и Его Вере. Они смогли вернуть себе свободу, лишь заплатив крупную взятку тем, кто их задержал. Столь алчными были помощники Хаджиб ад-Даула, что они специально просили ‘Аббаса указывать на тех людей, кто, по его мнению, захочет и будет способен заплатить немалую сумму за свое избавление. Они принуждали его выдавать таких людей, угрожая, что его отказ будет чреват серьезной опасностью для его собственной жизни. Они нередко обещали ему часть денег, которые рассчитывали получить от своих жертв. В надежде, что он предаст Бахауллу, которого он встречал прежде несколько раз в обществе своего хозяина, этого ‘Аббаса привели в Сийах-Чаль и представили Ему. Они пообещали, что мать шаха премного вознаградит его за такую измену. Всякий раз, когда его подводили к Бахаулле, ‘Аббас, несколько мгновений стоя пред Ним и пристально глядя Ему в лицо, покидал то место, решительно отрицая, что когда-либо видел Его. Осознав тщетность своих усилий, они замыслили отравление, уповая обрести покровительство матери государя. Они смогли перехватить пищу, которую Узник получал из дома, и подмешали в нее яд, ожидая, что она станет для Него смертельной. Эта выходка подорвала здоНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета ровье Бахауллы на несколько лет, все же не привела к предполагаемому исходу. Злоумышленники были, наконец, вынуждены перестать считать Его главным движителем покушения и решили возложить всю ответственность за то деяние на ‘Азима, которого они теперь объявили настоящим зачинщиком преступления. Таким способом им удалось получить благодарность от матери шаха, которой они столь жаждали. Хаджи ‘Али-хан был только рад поддержать их старания.

Его протащили по улицам, и толпа подвергла его насмешкам и оскорблениям. Прибегнув к хитроумной уловке, задуманной неприятелем, им удалось получить вердикт на смерть. Сиййид, вооруженный дубиной, набросился на ‘Азима и разбил ему голову. Его примеру последовали другие люди, ринувшиеся на него с палками, камнями и кинжалами, и искалечили его тело. Хаджи мирза Джани также был среди тех, кто изведал мученичество в ходе волнений, наступивших за покушением на жизнь монарха. Поскольку великому вазиру претило наносить ему вред, хаджи мирзу Джани казнили тайно. Пожар, разгоревшийся в столице, распространился на соседние провинции, неся опустошение и страдание множеству невинных поданных шаха. Он иссушил Мазендаран, дом Бахауллы, и послужил толчком к грабежу, главным образом, всего Его имущества в той провинции. Двое преданных учеников Баба, Мухаммад Такихан и ‘Абд ал-Ваххаб, оба жители Нура, приняли мученичество в результате той суматохи. Враги Веры к своему разочарованию обнаружили, что избавление Бахауллы из тюрьмы было почти улажено, и старались запугать государя, строя Ему новые козни, чтобы добиться Его смерти. Глупость мирзы Йахйа, шедшего на поводу своих тщетных чаяний и возжелавшего обеспечить себе и кучке своих скудоумных приспешников превосходство, которого он все еще не смог обрести, послужиНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета ла новым предлогом для врагов, чтобы поторопить государя принять решительные меры для искоренения любого влияния, которое Узник оказывал в Мазендаране. Тревожные сообщения, полученные шахом, который едва оправился от своих ран, разожгли в нем страшную жажду мести. Он вызвал великого вазира и упрекнул его за то, что тот не смог поддержать порядок и дисциплину в своей собственной провинции среди людей, связанных с ним узами родства. Раздосадованный упреком государя, он выразил готовность выполнить все, что тот прикажет. Ему велели тотчас отправить в эту провинцию несколько полков с жестким распоряжением безжалостно усмирить нарушителей общественного порядка. Великий вазир, зная о преувеличенном характере сообщений, представленных государю, вследствие настойчивости шаха был вынужден приказать полку Шах-Сан под командованием Хусайна ‘Али-хана Шах-Сана отправиться в деревню Такур в провинции Нур, где находился дом Бахауллы. Он поручил высшее командование своему племяннику, мирзе Абу Талиб-хану, шурину мирзы Хасана, который был сводным братом Бахауллы. Мирза Ака-хан попросил его проявлять предельную осторожность и умеренность, располагаясь в той деревне.

Смерть сиййида Казима привела к тому, что враги его вновь начали свою деятельность. Жаждущие власти и ободренные его кончиной, повергшей в уныние его последователей, они снова предъявили свои претензии и решили удовлетворить свои амбиции. На некоторое время страх и беспокойство охватили сердца верных последователей сиййида Казима, но их печаль рассеялась с возвращением муллы Хусайна-и Бушр’и, с честью выполнившего миссию, возложенную на него учителем. Мулла Хусайн вернулся в Кербелу в первый день муаррама 1260 г. Хиджры 1. Он ободрил и утешил опечаленных последователей своего возлюбленного вождя, напомнил им о его твердом обещании и призвал их к неусыпной бдительности и пламенным усилиям в поисках скрытого Возлюбленного. Проживая недалеко от дома сиййида Казима, он в течение трех дней непрестанно принимал у себя множество опечаленных людей, которые спешили выразить ему, как главному представителю учеников сиййида, свое горе и свою скорбь. Затем он пригласил к себе нескольких самых выдающихся и надежных собратьев-учеников и осведомился у них о желаниях и последних наставлениях покойного вождя. Они ответили, что сиййид неоднократно и настойчиво требовал от них покинуть свои дома, рассеяться повсюду, очистить сердца от любых суетных желаний и посвятить себя поискам Того, вернулся в Кербелу. В самый день своего прибытия он заболел и оказался прикован к постели. Его враги распространили слух, будто он был отравлен губернатором Багдада. Однако это была откровенная клевета и неприкрытая ложь, ибо губернатор питал безусловное доверие к сиййиду Казиму и всегда считал его высокоодаренным вождем, наделенным острой проницательностью и безупречным характером. В день ‘Арафа, в 1259 г. Хиджры, в почтенном возрасте шестидесяти лет сиййид Казим, как и предвещало видение скромного пастуха, распрощался с этим миром, оставив после себя группу искренних и преданных учеников, которые, очистившись от всех мирских желаний, отправились на поиски обещанного Возлюбленного. Священные останки сиййида Казима были погребены во дворе святилища имама Хусайна. Эта смерть породила в Кербеле почти такое же смятение, каким был охвачен город в предыдущем году 22, накануне дня ‘Арафа, когда победоносные враги взяли штурмом ворота крепости и предали смерти большое число осажденных жителей. Но если год тому назад его дом служил мирным и безопасным убежищем для осиротевших и бесприютных людей, то теперь он превратился в дом горя, где те, кого он при жизни поддерживал и утешал, оплакивали его смерть и скорбели о его уходе 23.

22 «При жизни сиййида Казима доктрина шайитов настолько распространилась по всей Персии, что в одной лишь провинции Ирак было более ста тысяч муридов» (Journal Asiatique. 1866. Vol. 7. P. 463). 23 «Здесь заканчивается история основания шайизма — или, по крайней мере, его единства, ибо после смерти сиййида Казима он распался на два направления. Одно из них, под именем бабизм, расцвело — как того и следовало ожидать, учитывая силу движения, основанного шайхом Амадом,— тем самым исполнив надежды обоих наставников, если верить их предсказаниям. Второе же, под руководством Карим-хана-и Маджара-и Кирмани, продолжило борьбу против шиизма, однако всегда, во избежание опасности для себя, внешне маскировалось под ина-‘ашаризм. Если для Карим-хана Баб и Его последователи являются нечестивцами и отступниками, то для бабидов Карим Жан есть не кто иной, как Антихрист, или Диджжал, предсказанный Муаммадом» (Nicolas A. L. M. Essai sur le Shaykhisme II. P. 31). 1 22 января 1844 г. В связи с тем, что над миром только что занялась Заря шестидесятого года, засвидетельствовавшего рождение обещанного Откровения, было бы уместно сейчас отклониться от темы и привести некоторые предания Муаммада и имамов Веры, содержащие ясные указания на этот год. На вопрос относительно года появления МаТима имам Джа‘фар, сын Муаммада, ответил так: «В шестидесятом году будет явлено Его Дело и повсюду будет оглашено Имя Его». В трудах знаменитого ученого Муйи’дДин-и ‘Араби мы находим много упоминаний как о годе пришествия, так и об имени обещанного Богоявления. Среди них такие: «Священниками и сторонниками Его Веры будут персияне»; «В Его имени имя Хранителя [‘Али] предшествует имени Пророка [Муаммада]»; «Год Его Откровения выражается числом, равным половине наименьшего числа, которое делится на все девять цифр (2520)». Мирза Муаммад-и Ахбари в своих поэмах, повествующих о годе Явления, делает следующее предсказание: В году Ларс [численный эквивалент букв которого 1260] земля озарится Его светом, а в году Ларасих [1265] мир наполнится Его славой. Если ты доживешь до года Лараси [1270], то увидишь, как племена, правители, народы и Вера Божия — все будет возрождено. В предании, которое приписывают имаму ‘Али, Повелителю правоверных, также говорится: В году Ларс будет посажено Древо Божественного руководства. Мулла Хусайн, исполнив свою обязанность, состоявшую, как он чувствовал, в том, чтобы ободрять и пробуждать своих собратьев-учеников, отправился из Кербелы в Неджеф. С ним были его брат Муаммад-Жасан и его племянник Муаммад-Бакир, сопровождавшие его повсюду с того времени, как он посетил родной город Бошруйа в провинции ’орасан. Прибыв в Масджид-и Куфа, мулла Хусайн решил провести здесь сорок дней в уединении и молитве. Постом и бдениями он готовил себя к священному предприятию, которое ему вскоре предстояло. В этом богослужении принимал участие только его брат, а племянник, по2 Коран 29:69 (пер. И.Ю.Крачковского). о Чьем пришествии он так часто говорил. «Он нам сказал,— заявили они,— что Тот, Кого мы ищем, уже явлен: “Завесы, вставшие между Ним и вами, таковы, что только вы сами, благодаря усердному поиску, сможете разорвать их. Только старанием, молитвенными трудами, чистыми побуждениями и целеустремленностью сможете вы разорвать их. Разве не явил Бог в Своей Книге такие слова: "A тex, которые усердствовали за Hac,— Mы поведем пo Haшим пyтям?"”» 2 «Почему же тогда,— заметил мулла Хусайн,— вы решили задержаться в Кербеле? Почему не разошлись вы, почему не воспрянули для исполнения его горячего призыва?» «Мы признаем свое нерадение,— был ответ,— и мы все свидетельствуем о твоем величии. Мы настолько верим тебе, что если ты объявишь себя Обетованным, то покоримся немедленно и без малейшего колебания.

Вместе с двенадцатью спутниками он прибыл в Масджид-и Куфа, где и нашел своего соученика муллу Хусайна, погрузившегося в размышления и молитвы. Мулла ‘Али обладал такими большими познаниями и был так глубоко знаком с учением шайха Амада, что многие ставили его выше муллы Хусайна. Неоднократно пытался он расспросить муллу Хусайна о том, куда тот отправится по окончании своего уединения. Однако всякий раз, приближаясь к нему, он находил его столь погруженным в молитву, что не отваживался задать свой вопрос. Наконец, как и мулла Хусайн, он тоже решил затвориться на сорок дней. Все его спутники, кроме троих, выполнявших роль слуг, последовали его примеру. Немедленно по окончании своего сорокадневного уединения мулла Хусайн вместе с двумя своими спутниками отправился в Неджеф. Он покинул Кербелу ночью, посетил по дороге гробницу Неджефа и сразу отправился в Бушир, расположенный на берегу Персидского залива. Здесь он приступил к святым поискам Возлюбленного своего сердца. Здесь впервые он вдохнул аромат Того, Кто в течение нескольких лет обитал в этом городе, ведя жизнь купца и скромного гражданина. Здесь он ощутил сладостное благоухание святости, которым была столь обильно пропитана, благодаря бесчисленным молитвам Возлюбленного, атмосфера этого города. Однако мулла Хусайн не мог долго оставаться в Бушире. Притягиваемый, будто магнитом, на север, он направился в Шираз и, прибыв к воротам этого города, велел брату и племяннику сразу отправляться в Масджид-и Блхани и ждать его там, выразив надежду, что, если Богу будет угодно, он присоединится к ним для вечерней молитвы. В этот же день, за несколько часов до заката солнца, прогуливаясь за воротами города, он неожиданно увидел Юношу прекрасной наружности, в зеленом тюрбане. Этот Юноша подошел к нему и приветствовал его с доброжелательной улыбкой. Он с 3 Коран 15:46 (пер. И.Ю.Крачковского). то Ему больше двадцати и меньше тридцати лет. Он обладает врожденным знанием. Он среднего роста, воздерживается от курения и не имеет никаких физических недостатков”. После краткой паузы Он властным тоном провозгласил: “Взгляни, все сии знаки явлены во Мне!” Затем Он рассмотрел по отдельности каждый из упомянутых признаков и убедительно продемонстрировал, что все они верны в отношении Его.Я был сильно изумлен и учтиво заметил: “Тот, Чье пришествие мы ожидаем, является Человеком недостижимой святости, и Дело, которое будет открыто Им, обладает неимоверной силой. Многим разнообразным требованиям должен удовлетворить Тот, Кто претендует на его зримое воплощение. Сколь часто сиййид Казим ссылался на необъятность познаний Обетованного! Сколь часто говорил он: "Все, что я знаю,— лишь капля в сравнении с тем, чем владеет Он. Все мои достижения — пылинка пред лицом Его необъятных познаний. Нет, неизмеримо различие!"” Едва слова эти сорвались с моих губ, как меня охватили страх и угрызения совести, которых я не мог ни утаить, ни объяснить. Сурово упрекнув себя, я решил впредь вести себя иначе и смягчить свой тон. Я поклялся пред Богом, что если мой Хозяин еще раз заговорит на эту тему, я с величайшим смирением скажу Ему: “Если Вы докажете обоснованность Своего заявления, Вы, наверняка, избавите меня от беспокойства и тревоги, которыми охвачена моя душа. Я был бы искренне обязан Вам за это спасение”. Когда я только отправился на поиски, то решил считать два условия в качестве мерила определения истинности любого человека, который выдвинет притязания на положение обещанного Ма’има.

В этом послании ему приказывалось немедленно отправиться вместе с Бабом в деревню Кулайн, где когда-то родился, а затем был похоронен вместе со своим отцом Муаммад-ибн-и Йа‘кб, автор «Ул-и Кафи»; их усыпальницы глубоко почитаются окрестными жителями. Поскольку в деревне не было подходящих домов, Муаммад-бигу было приказано разбить для Баба специальный шатер и разместить весь эскорт неподалеку до получения дальнейших распоряжений.

Утром девятого дня после Нау-Рза, в одиннадцатый день месяца раби‘у’ани 1263 г. Хиджры 3, в непосредственной близости от этой 3 29 марта 1847 г. 4 10 апреля 1847 г. резиденцию вызвать Вас сюда и намерены тогда уже непременно вынести решение. Мы уверены, что не доставили Вам никакого разочарования и что Вы ни в каком случае не промедлите сообщить нам, если Вас кто-либо обидит. Мы искренне надеемся, что Вы будете продолжать молиться за наше благополучие и за процветание нашего царства (датировано раби‘у’-ани 1263 г. Хиджры5). Без сомнения, ответственным за то, что Муаммад-шах написал Бабу подобное письмо, был аджи мирза Акаси.

Тот же, у кого есть хоть малейшее сомнение и страх, пусть бежит прочь отсюда. Пусть он тотчас уйдет, прежде чем враг вновь соберет свое войско и нападет на нас. Вскоре нам перекроют путь; очень скоро мы столкнемся с тяжелейшими испытаниями и станем жертвой ужасающих несчастий». В ту же ночь, когда Куддус изрек это предостережение, сиййид из Кума, мирза Хусайн-и Мутавалли вознамерился предать своих сотоварищей. «Отчего же, — писал он ‘Аббасу Кули-хану ЛаридНабиль-и А‘зам. Вестники Рассвета жани, — вы не довершили начатого было дела? Вы уже расправились с грозным противником. Покончив с муллой Хусайном, который был движущей силой за этими стенами, вы уничтожили оплот, на котором зиждились неприступность и надежность крепости. Коль выждете еще один день, вы непременно стяжаете лавры победы. Ручаюсь, не более чем с сотней человек вы за два дня сумеете захватить крепость и взять в плен ее обитателей. Они изнурены муками голода и переживают ужасные испытания». Запечатанное письмо было вверено некоему сиййиду ‘Али Заргару, который, забрав с собой долю риса, полученную от Куддуса, тайком покинул крепость в полночный час и доставил послание ‘Аббасу Кули-хану, с которым он уже был знаком. Весть настигла того, когда он укрылся в деревне, расположенной в четырех фарсангах от крепости, и не знал, надлежит ли ему вернуться в столицу и предстать перед государем после столь унизительного поражения или отправиться к себе домой в Лариджан, где его, несомненно, станут осыпать упреками родственники и друзья. ‘Аббас Кули-хан только что поднялся с постели, когда на восходе сиййид привез ему письмо. Сообщение о смерти муллы Хусайна придало ему решимости. Опасаясь, как бы гонец не принялся распространять известие о смерти столь доблестного противника, ‘Аббас Кули-хан тотчас же убил его, а затем изловчился каким-то странным образом отвести от себя подозрения в убийстве. Замыслив сполна воспользоваться бедственным положением и истощением сил осажденных, он немедленно предпринял необходимые приготовления, дабы возобновить нападение. За десять дней до Нау-руза он разбил лагерь в полуфарсанге от крепости и удостоверился в правдивости послания, что ему доставил вероломный сиййид. ‘Аббас Кули-хан, в надежде стяжать себе всевозможные почести после окончательного разгрома врагов, не стал разглашать полученные им сведения даже своим ближайшим военачальникам. Едва забрезжил день, как он поднял свое знамя и, ступая во главе двух полков, пешего и конного, окружил крепость и приказал своим людям открыть огонь по стражам, охранявшим башни. «Предатель, — сообщил Куддус мирзе Мухаммаду Бакиру, который торопливо доложил ему о серьезности положения, — известил ‘Абба са Кули-хана о смерти муллы Хусайна.

Осмелевший с его уходом, он ныне решился взять приступом нашу твердыню, дабы покрыть себя славой, став ее единоличным победителем. Совершите вылазку, взяв с собой восемнадцать человек, и накажите по заслугам захватчика и его войско. Пусть осознает, что, хотя уже нет в живых муллы Хусайна, неодолимая Божия мощь по-прежнему укрепляет его сотоварищей и помогает им одолевать силы неприятеля». Как только мирза Мухаммад Бакир отобрал себе спутников, он приказал распахнуть ворота крепости. Вскочив на своих боевых коней и издав клич: «Йа Сахиб аз-Заман!», они ринулись стремглав во вражеский стан. Целая армия в замешательстве бежала под столь ужасающим натиском. Все, кроме немногих, сумели спастись. Совершенно сломленные духом и посрамленные добрались они до Барфуруша. ‘Аббас Кули-хан так дрожал от страха, что свалился с лошади. Оставив в замешательстве один сапог, который застрял в стремени, он, полуобутый, в полном смятении помчался в ту сторону, куда устремилось войско. Охваченный отчаянием, он поспешил к принцу, дабы признать бесславное поражение, которое он потерпел. А ликующий мирза Мухаммад Бакир — выйдя из той схватки невредимым вместе с восемнадцатью соратниками и держа в руке знамя, что неприятель бросил в испуге, — направился в крепость и передал своему вождю, который вселил в него такое мужество, это свидетельство своей победы. Столь полный разгром сразу принес облегчение находящимся в трудном положении соратникам. Это укрепило их единство и вновь напомнило о могуществе той силы, которую им даровала их Вера.

Смерть сиййида Казима привела к тому, что враги его вновь начали свою деятельность. Жаждущие власти и ободренные его кончиной, повергшей в уныние его последователей, они снова предъявили свои претензии и решили удовлетворить свои амбиции. На некоторое время страх и беспокойство охватили сердца верных последователей сиййида Казима, но их печаль рассеялась с возвращением муллы Хусайна-и Бушр’и, с честью выполнившего миссию, возложенную на него учителем. Мулла Хусайн вернулся в Кербелу в первый день муаррама 1260 г. Хиджры 1. Он ободрил и утешил опечаленных последователей своего возлюбленного вождя, напомнил им о его твердом обещании и призвал их к неусыпной бдительности и пламенным усилиям в поисках скрытого Возлюбленного. Проживая недалеко от дома сиййида Казима, он в течение трех дней непрестанно принимал у себя множество опечаленных людей, которые спешили выразить ему, как главному представителю учеников сиййида, свое горе и свою скорбь. Затем он пригласил к себе нескольких самых выдающихся и надежных собратьев-учеников и осведомился у них о желаниях и последних наставлениях покойного вождя. Они ответили, что сиййид неоднократно и настойчиво требовал от них покинуть свои дома, рассеяться повсюду, очистить сердца от любых суетных желаний и посвятить себя поискам Того, вернулся в Кербелу. В самый день своего прибытия он заболел и оказался прикован к постели. Его враги распространили слух, будто он был отравлен губернатором Багдада. Однако это была откровенная клевета и неприкрытая ложь, ибо губернатор питал безусловное доверие к сиййиду Казиму и всегда считал его высокоодаренным вождем, наделенным острой проницательностью и безупречным характером. В день ‘Арафа, в 1259 г. Хиджры, в почтенном возрасте шестидесяти лет сиййид Казим, как и предвещало видение скромного пастуха, распрощался с этим миром, оставив после себя группу искренних и преданных учеников, которые, очистившись от всех мирских желаний, отправились на поиски обещанного Возлюбленного. Священные останки сиййида Казима были погребены во дворе святилища имама Хусайна. Эта смерть породила в Кербеле почти такое же смятение, каким был охвачен город в предыдущем году 22, накануне дня ‘Арафа, когда победоносные враги взяли штурмом ворота крепости и предали смерти большое число осажденных жителей. Но если год тому назад его дом служил мирным и безопасным убежищем для осиротевших и бесприютных людей, то теперь он превратился в дом горя, где те, кого он при жизни поддерживал и утешал, оплакивали его смерть и скорбели о его уходе 23.

22 «При жизни сиййида Казима доктрина шайитов настолько распространилась по всей Персии, что в одной лишь провинции Ирак было более ста тысяч муридов» (Journal Asiatique. 1866. Vol. 7. P. 463). 23 «Здесь заканчивается история основания шайизма — или, по крайней мере, его единства, ибо после смерти сиййида Казима он распался на два направления. Одно из них, под именем бабизм, расцвело — как того и следовало ожидать, учитывая силу движения, основанного шайхом Амадом,— тем самым исполнив надежды обоих наставников, если верить их предсказаниям. Второе же, под руководством Карим-хана-и Маджара-и Кирмани, продолжило борьбу против шиизма, однако всегда, во избежание опасности для себя, внешне маскировалось под ина-‘ашаризм. Если для Карим-хана Баб и Его последователи являются нечестивцами и отступниками, то для бабидов Карим Жан есть не кто иной, как Антихрист, или Диджжал, предсказанный Муаммадом» (Nicolas A. L. M. Essai sur le Shaykhisme II. P. 31). 1 22 января 1844 г. В связи с тем, что над миром только что занялась Заря шестидесятого года, засвидетельствовавшего рождение обещанного Откровения, было бы уместно сейчас отклониться от темы и привести некоторые предания Муаммада и имамов Веры, содержащие ясные указания на этот год. На вопрос относительно года появления МаТима имам Джа‘фар, сын Муаммада, ответил так: «В шестидесятом году будет явлено Его Дело и повсюду будет оглашено Имя Его». В трудах знаменитого ученого Муйи’дДин-и ‘Араби мы находим много упоминаний как о годе пришествия, так и об имени обещанного Богоявления. Среди них такие: «Священниками и сторонниками Его Веры будут персияне»; «В Его имени имя Хранителя [‘Али] предшествует имени Пророка [Муаммада]»; «Год Его Откровения выражается числом, равным половине наименьшего числа, которое делится на все девять цифр (2520)». Мирза Муаммад-и Ахбари в своих поэмах, повествующих о годе Явления, делает следующее предсказание: В году Ларс [численный эквивалент букв которого 1260] земля озарится Его светом, а в году Ларасих [1265] мир наполнится Его славой. Если ты доживешь до года Лараси [1270], то увидишь, как племена, правители, народы и Вера Божия — все будет возрождено. В предании, которое приписывают имаму ‘Али, Повелителю правоверных, также говорится: В году Ларс будет посажено Древо Божественного руководства. Мулла Хусайн, исполнив свою обязанность, состоявшую, как он чувствовал, в том, чтобы ободрять и пробуждать своих собратьев-учеников, отправился из Кербелы в Неджеф. С ним были его брат Муаммад-Жасан и его племянник Муаммад-Бакир, сопровождавшие его повсюду с того времени, как он посетил родной город Бошруйа в провинции ’орасан. Прибыв в Масджид-и Куфа, мулла Хусайн решил провести здесь сорок дней в уединении и молитве. Постом и бдениями он готовил себя к священному предприятию, которое ему вскоре предстояло. В этом богослужении принимал участие только его брат, а племянник, по2 Коран 29:69 (пер. И.Ю.Крачковского). о Чьем пришествии он так часто говорил. «Он нам сказал,— заявили они,— что Тот, Кого мы ищем, уже явлен: “Завесы, вставшие между Ним и вами, таковы, что только вы сами, благодаря усердному поиску, сможете разорвать их. Только старанием, молитвенными трудами, чистыми побуждениями и целеустремленностью сможете вы разорвать их. Разве не явил Бог в Своей Книге такие слова: "A тex, которые усердствовали за Hac,— Mы поведем пo Haшим пyтям?"”» 2 «Почему же тогда,— заметил мулла Хусайн,— вы решили задержаться в Кербеле? Почему не разошлись вы, почему не воспрянули для исполнения его горячего призыва?» «Мы признаем свое нерадение,— был ответ,— и мы все свидетельствуем о твоем величии. Мы настолько верим тебе, что если ты объявишь себя Обетованным, то покоримся немедленно и без малейшего колебания.

Вместе с двенадцатью спутниками он прибыл в Масджид-и Куфа, где и нашел своего соученика муллу Хусайна, погрузившегося в размышления и молитвы. Мулла ‘Али обладал такими большими познаниями и был так глубоко знаком с учением шайха Амада, что многие ставили его выше муллы Хусайна. Неоднократно пытался он расспросить муллу Хусайна о том, куда тот отправится по окончании своего уединения. Однако всякий раз, приближаясь к нему, он находил его столь погруженным в молитву, что не отваживался задать свой вопрос. Наконец, как и мулла Хусайн, он тоже решил затвориться на сорок дней. Все его спутники, кроме троих, выполнявших роль слуг, последовали его примеру. Немедленно по окончании своего сорокадневного уединения мулла Хусайн вместе с двумя своими спутниками отправился в Неджеф. Он покинул Кербелу ночью, посетил по дороге гробницу Неджефа и сразу отправился в Бушир, расположенный на берегу Персидского залива. Здесь он приступил к святым поискам Возлюбленного своего сердца. Здесь впервые он вдохнул аромат Того, Кто в течение нескольких лет обитал в этом городе, ведя жизнь купца и скромного гражданина. Здесь он ощутил сладостное благоухание святости, которым была столь обильно пропитана, благодаря бесчисленным молитвам Возлюбленного, атмосфера этого города. Однако мулла Хусайн не мог долго оставаться в Бушире. Притягиваемый, будто магнитом, на север, он направился в Шираз и, прибыв к воротам этого города, велел брату и племяннику сразу отправляться в Масджид-и Блхани и ждать его там, выразив надежду, что, если Богу будет угодно, он присоединится к ним для вечерней молитвы. В этот же день, за несколько часов до заката солнца, прогуливаясь за воротами города, он неожиданно увидел Юношу прекрасной наружности, в зеленом тюрбане. Этот Юноша подошел к нему и приветствовал его с доброжелательной улыбкой. Он с 3 Коран 15:46 (пер. И.Ю.Крачковского). то Ему больше двадцати и меньше тридцати лет. Он обладает врожденным знанием. Он среднего роста, воздерживается от курения и не имеет никаких физических недостатков”. После краткой паузы Он властным тоном провозгласил: “Взгляни, все сии знаки явлены во Мне!” Затем Он рассмотрел по отдельности каждый из упомянутых признаков и убедительно продемонстрировал, что все они верны в отношении Его.Я был сильно изумлен и учтиво заметил: “Тот, Чье пришествие мы ожидаем, является Человеком недостижимой святости, и Дело, которое будет открыто Им, обладает неимоверной силой. Многим разнообразным требованиям должен удовлетворить Тот, Кто претендует на его зримое воплощение. Сколь часто сиййид Казим ссылался на необъятность познаний Обетованного! Сколь часто говорил он: "Все, что я знаю,— лишь капля в сравнении с тем, чем владеет Он. Все мои достижения — пылинка пред лицом Его необъятных познаний. Нет, неизмеримо различие!"” Едва слова эти сорвались с моих губ, как меня охватили страх и угрызения совести, которых я не мог ни утаить, ни объяснить. Сурово упрекнув себя, я решил впредь вести себя иначе и смягчить свой тон. Я поклялся пред Богом, что если мой Хозяин еще раз заговорит на эту тему, я с величайшим смирением скажу Ему: “Если Вы докажете обоснованность Своего заявления, Вы, наверняка, избавите меня от беспокойства и тревоги, которыми охвачена моя душа. Я был бы искренне обязан Вам за это спасение”. Когда я только отправился на поиски, то решил считать два условия в качестве мерила определения истинности любого человека, который выдвинет притязания на положение обещанного Ма’има.

кликнул он.— Члены этого досточтимого собрания, вас беру я в свидетели. Никогда прежде до сего дня не был я, в глубине своей души, твердо убежден в правоте Ислама. Отныне, благодаря разъяснению, что написал этот Юноша, я объявляю себя крепко верующим в религию Апостола Божия. Я торжественно провозглашаю свою убежденность в том, что этот Юноша наделен сверхъестественной силой, даровать которую не в силах никакое обучение». С этими словами он закрыл собрание. Растущая популярность Баба возбудила негодование духовных властей Исфахана, с беспокойством и завистью следивших за тем, как этот неученый Юноша постепенно начинает властвовать над мыслями и сознанием их последователей. Они твердо уверовали в то, что если не воспрянут и не остановят волну народного энтузиазма, сам фундамент их существования будет подорван. Более здравомыслящие среди них сочли благоразумным воздержаться от проявления открытой враждебности как против Него Самого, так и против Его учения, ибо подобное поведение, как они считали, только подняло бы Его престиж и укрепило бы Его положение. Смутьяны, однако, стали активно распространять самые сумасбродные слухи относительно характера Баба и сути Его заявлений. Вскоре эти рассказы достигли Тегерана и были доведены до сведения аджи мирзы Акаси, великого вазира Муаммад-шаха. Этот надменный и властолюбивый министр обеспокоенно размышлял над возможностью того, что в один прекрасный день государь решит подружиться с Бабом, и это решение, по его мнению, неизбежно повлечет за собой его собственное падение. Кроме того, аджи опасался, как бы му’тамид, пользующийся доверием шаха, не устроил свидание монарха с Бабом. Он прекрасно понимал, что если такое свидание произойдет, то впечатлительный и мягкосердечный Муаммад-шах будет совершенно покорен притягательностью и новизной этого вероучения. Побуждаемый такими размышлениями, он отправил строгое письмо имаму-джум‘а, в котором укорял его за халатное отношение к возложенной на него обязанности защищать интересы Ислама.

В этом послании ему приказывалось немедленно отправиться вместе с Бабом в деревню Кулайн, где когда-то родился, а затем был похоронен вместе со своим отцом Муаммад-ибн-и Йа‘кб, автор «Ул-и Кафи»; их усыпальницы глубоко почитаются окрестными жителями. Поскольку в деревне не было подходящих домов, Муаммад-бигу было приказано разбить для Баба специальный шатер и разместить весь эскорт неподалеку до получения дальнейших распоряжений.

«Мы ожидали от Вас,— написал ему аджи мирза Акаси,— что Вы всеми силами будете сопротивляться любому делу, противоречащему высшим интересам государства и нароо котором мы уже упоминали. Мирза Ибрахим был другом имама-джум‘а, близко общался с ним и управлял всеми его делами. В этот вечер в честь Баба был устроен невероятно величественный банкет. Многие вспоминали потом, что ни чиновники, ни аристократия города никогда не устраивали пир настолько роскошный и блистательный. Султан аш-Шухада и его брат, Мабб аш-Шухада, одному из которых было тогда девять, а другому одиннадцать лет, прислуживали гостям на банкете и удостоились особого внимания со стороны Баба. В этот вечер, во время ужина, мирза Ибрахим обратился к своему Гостю и сказал: «У моего брата, мирзы Муаммада-‘Али, нет детей. Я прошу Вас помолиться за него и исполнить его сердечное желание». Баб взял часть поданной ему пищи, Своей рукой положил ее на тарелку и передал хозяину, сказав, чтобы он отнес ее мирзе Муаммаду-‘Али и его жене. «Пусть они оба вкусят сего,— сказал Он.— Их желание исполнится». Благодаря этой порции еды, которую Баб соблаговолил даровать жене мирзы Муаммада-‘Али, она зачала и в должный срок родила девочку, впоследствии вступившую в брак с Величайшей Ветвью 6; в этом союзе воплотились самые заветные желания ее родителей. Высокие почести, оказываемые Бабу, еще сильнее разожгли в Суламах Исфахана враждебные чувства. С тревогой наблюдали они повсюду свидетельства того, что Его всеохватное влияние проникает в твердыню ортодоксии и выбивает у них почву изпод ног. Они созвали собрание и на нем составили документ, согласно которому Баб приговаривался к смерти. Этот документ был подписан и заверен печатями всех духовных вождей города. Все они согласились с этим приговором, за исключением аджи сиййида Асадаллаха и аджи Муаммада-Джа‘фара-и Абадийи, отказавшихся связать свои имена с текстом столь оскорбительного документа. Имам-джум‘а хотя и отказался подписать смертный приговор Бабу, решил, движимый трусостью и амбициями, добавить к этому документу такое свидетельство, написанное его собственной рукой: Свидетельствую, что в период моего общения с этим юношей я не заметил ни одного действия, которое могло бы указать Еаджи Муаммад-Джа‘фар послушался этого совета и отказался принять приглашение губернатора. Муаммад Михди, мирза Хасан-и Нури и некоторые другие, презревшие этот совет, в назначенный час явились в дом му’тамида. По просьбе хозяина дома мирза Хасан, известный платонист, попросил Баба разъяснить ряд темных философских вопросов, связанных с «‘Аршиййа» муллы Дадры, смысл которых могли постичь лишь немногие. Простым и чуждым условностей языком Баб ответил на каждый из его вопросов. Мирза Хасан, хотя и не понял смысла полученных им ответов, все же осознал, насколько убога ученость так называемых «толкователей» учений Платона и Аристотеля из современных ему научных школ пред знаниями этого Юноши. Муаммад Михди, в свою очередь, задал Бабу несколько вопросов относительно некоторых аспектов исламского законодательства. Не удовлетворившись полученными ответами, он начал попусту препираться с Бабом, однако вскоре был вынужден замолчать, ибо му’тамид, прервав его речь, обратился к одному из слуг, велев тому зажечь фонарь и немедленно проводить Муаммада Михди домой. Впоследствии му’тамид поделился с имамомджум‘а своей тревогой: «Я боюсь интриг врагов Сиййида-и Баба,— сказал он ему.— Шах вызвал Его в Тегеран. Мне приказано обеспечить Его отъезд.